Текст: Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала «Историк»
В Московский университет он поступил в ореоле славы передового колхозника, молодого коммуниста, орденоносца. Потом — карьера в комсомоле и партийном крайкоме родного Ставрополья. После смерти Черненко его выбрали генеральным секретарем. С марксистской точки зрения рисковали: по существу, он разбирался только в аграрных вопросах. Плюс — располагал дипломом юриста. Но главное — что он был моложе своих конкурентов. В конце 1970-х Горбачеву удалось обогнать ровесников, пробившись в Политбюро, в ореховую комнату Кремлевского дворца. После «пятилетки похорон» бодрость оказалась решающим аргументом в его пользу.
Коммунист против партии
Первое, что сделал Горбачев, достигнув «высшей власти», если не считать борьбы со спиртным — сломал сложившуюся систему управления страной через партийный «совет директоров» под названием Политбюро.
Он стал принимать решения в одиночку, в кругу советников, которые всем были обязаны Михаилу Сергеевичу. Ни с главой правительства, ни с секретарями ЦК не считался. Политбюро превратилось в декоративный клуб респектабельных товарищей из прошлого, а в марте 1990 года и вовсе утратило управленческий вес. А сильную команду Горбачев так и не собрал.
Почему партийный секретарь боялся среды, с которой связана вся его карьера? Быть может, по собственному опыту работы в крайкоме он знал, что партийные вожаки, наши комиссары, малоуправляемы и склонны к заговорам? Или столь сильное впечатление на него произвела отставка Хрущева? Но именно партийная управленческая вертикаль была работоспособной и наиболее ответственной. Без контроля КПСС ни исполкомы, ни руководители крупных предприятий результативно и честно работать не могли и не желали. Как и сегодня — не могут и не желают. Партия, «рука миллионопалая», осталась самой эффективной системой государственной власти. И самой демократичной, что бы ни говорили те языки, которые страшнее пистолета. Карьеру в партии можно было сделать независимо от финансового положения и места рождения. Не начальники становились партийными деятелями, а наоборот — партийные активисты пробивались в начальство. И система оставалась дееспособной, пока сохранялся партийный каркас советского общества. Увы, что бы мы ни строили в позднейшие годы — как назло, КПСС не получается. Получается нечто более декоративное, ни к чему не обязывающее.
Горбачев надеялся, что управлять громадной страной можно через советы, с опорой на депутатов, избранных демократическим путем. Он считал, что ему — лидеру — легче будет влиять на народных избранников, чем на партийных тяжеловесов. Оказалось, это слишком самонадеянная оценка. Усиление парламентаризма частенько приводило к распаду великих держав, советники генерального секретаря этого не учли. В марте 1990 года он стал президентом — и потому потерял и власть, и страну.
У него была общественная поддержка, сложилась и питательная среда для преобразований. Все по Марксу, возникла классовая основа, которая накапливалась десятилетиями. Никогда в нашей стране не было такого количества интеллектуалов, да и просто образованных людей, как в 1970-80-е. Простодушный социализм — реальность того времени — их не устраивал. Критиковать они умели и ожидали перемен. С одной стороны — чего-то похожего на новый НЭП или на наши представления о шведском социализме, с другой — хотелось побольше свободы, уважения к правам личности, открытости миру. Для одних это начиналось с новой волны критики Сталина, для других — с попытки вернуться к традиционным ценностям, для третьих — с мечтаний об «истинном социализме»… Но все это они приняли бы в умеренных дозах. А у Михаила Сергеевича просто не нашлось инструментов, чтобы умерить словесную потасовку, которая переходила в перестрелку. Все это перекипело и в литературном мире. Удалось опубликовать все то, что оставалось под запретом — и это славно. Но круг чтения стал беднее, чем во времена, презрительно окрещенные «застоем». Всех интересовали только прожекты преобразований с авансами и долгами, с фантазиями на тему «где пироги пышнее».
Сомнения, общественные дискуссии — все это необходимо, и сегодня именно этого не хватает. Как не хватает и интеллектуального блеска, свойственного поколениям, которые потенциально могли созидать. В сером единомыслии нет ничего хорошего. Но приоритетом все-таки должно быть развитие, а не болтовня — даже самая изысканная. Тогда не получилось выдержать меры. Высокий интеллектуальный потенциал сыграл против общества. Если считать главным критерием развития просвещение и гуманизм, то горбачевское шестилетие оказалось шагом назад. Все это гораздо важнее, чем оценка личности Михаила Сергеевича. Его время стало для нас упущенным шансом сделать следующий шаг вперед после 1970-х. А мы шагнули в кювет.
Активисты любят и умеют выполнять приказы, которые не произносятся вслух. Они их улавливают как радиосигнал и колеблются вместе с генеральной линией. Сегодня коммунисты, завтра — рыночники, сегодня — либералы, завтра — государственники. И все искренне, с огоньком, с полной уверенностью в своей непоколебимой правоте. Когда риторика конъюнктурна — она всегда так искренна, что дальше ехать некуда. В то время приказ был — критиковать. Наводить прожектор перестройки на наши язвы. В горбачевские времена на орбиту вышел комплекс «Мир», состоялся полет «Бурана». Неплохо развивалось жилищное строительство. Советские спортсмены блестяще выиграли и зимние, и летние Олимпийские игры в 1988 году. Представляете, с каким восторгом рассказывали бы об этом в другие времена? А в перестройку все это оказалось где-то на обочине общественного внимания. Куда важнее оказался праздник непослушания, быстро обернувшийся гробокопательством.
Возникало ощущение, что вся наша жизнь состоит только из аварий, нехваток и криминала, из километровых очередей за водкой, которая стоила почти десятку. Официальная пресса вторила появившимся в открытой продаже лихим оппозиционным СМИ и зарубежным радиоголосам, которые больше не глушили. Народ у нас впечатлительный, газетам и песням верит, и погрузить его в депрессию оказалось делом несложным. А там — «пропадай, моя телега». Самое страшное настроение.
Горбачев понимал, что обществу надо бы опереться на притягательные идеи. Требовались лозунги, знаковые понятия. И он изобретал ходовые формулы, одну за другой. Ускорение, демократизация, гласность. Наконец, перестройка. Новое мышление, свежий ветер перемен, механизм торможения… Сначала это воодушевляло, по крайней мере, запоминалось, потом, очень скоро, возникла оскомина. А говорил он по-прежнему самоупоенно, длинно, кудряво. Но выдать несколько банальных мыслей за новейшее мессианское учение для человечества — задача обременительная. На пятом году правления Горбачев уже, кажется, пародировал своих пародистов.
Он допустил досадную ошибку. Политик такого уровня не имеет права действовать, как персонаж из анекдота: «В критической ситуации вали все на предшественника». Это палка о двух концах. Кампания осуждения «застоя» была не только несправедливой, но и вредной для репутации самого Горбачева и его политики. Брежнев оставил ему в наследие немного притормозившую, но добротную систему с запасом прочности. Сам Леонид Ильич, пришедший к власти на волне критики хрущевского волюнтаризма, оказался мудрее. Хрущева покритиковали несколько дней — и переключились на другие идеологемы. А Горбачев продолжал: «Перестройка — это решительное преодоление застойных процессов, слом механизма торможения, создание надёжного и эффективного механизма ускорения социально-экономического развития советского общества». В прессе Брежнева представляли чуть ли не крестным отцом мафии. В результате очень многие (нет, не большинство, но очень многие!) уверились в том, что советская система слова доброго не стоит и защищать ее бессмысленно.
…Горбачев когда-то в самодеятельности играл Звездича в «Маскараде». Уверен, это был неподражаемый князь Звездич, светский повеса. Быть может, лучший в истории театра. Это его стихия. Кстати, он неплохо пел приятным сочным баритоном. А как носил платье! Мало кто из политических деятелей мог бы в этом конкурировать с Михаилом Сергеевичем. И строгие костюмы, и свободные кофты, и пальто… Замечательно принимал позы, откидывался на спинку кресла, потом вставал — и костюм неизменно выглядел идеально, не мялся. Здесь дело не только в заботах супруги, но и, безусловно, в редкой внутренней элегантности. А как он улыбался! Открыто, беззащитно. Даже без самолюбования. Оно иногда проскальзывало в речах, но не в мимике актера. Правда, с некоторых пор знаменитая открытая улыбка появлялась только во время зарубежных вояжей, а на соотечественников смотрел утомленно, изнуренно, мрачно, а иногда и раздраженно. И на съездах, и на встречах с народом. Начинались раздоры, кровавые переделы, ему хотелось от этого отгородиться. Для шторма, который он устроил сам, лучше подходили другие капитаны.
Сегодня в нем видят и предателя, и идеалиста, и лицемера, и неотесанного невежу, и мученика, и преступника. Историческая фигура такова и есть, какой ее видят. Дивного нового мира, основанного на горбачевских принципах «общего дома», не получилось. Более очевидно другое — поражения Горбачева и в преферансе с западными партнерами, и в домино с Ельциным, Кравчуком и иже с ними. Поэтому после Горбачева большинству из нас трудненько будет поверить, что можно комфортно существовать в условиях гласности. Обожглись на молоке. Впрочем, все перемелется.