Дмитрий Петрович Петров родился в семье солдата-инвалида в селе Большие Бюрганы, что на берегу речки Малой Тильчи. Сейчас это — Татарстан. Там издавна жили и чуваши, и татары. Семья Петровых — чувашская. Среди уроженцев этого села — Иван Николаевич Юркин, чувашский просветитель. Как и Юркин, Петров был противником полной ассимиляции чувашей, сторонником которой был в те годы Иван Яковлевич Яковлев, создатель чувашской азбуки.
Учился Петров на историко-филологическом факультете Московского университета. Стал социалистом-революционером, несколько лет существовал под полицейским надзором. В круг его общения входили и Ульяновы, и Керенский, и Савинков… Своей миссией он считал просвещение чувашского народа, историю и культуру которого он изучал всю жизнь. Он начал публиковаться под псевдонимом Метри Юман. Писал стихи, очерки, статьи — и об актуальных проблемах школы, и об истории Волжской Булгарии. Редактировал чувашскую газету «Хыпар».
В истории страны он был не созерцателем, а активнейшим участником. В 1917 году Петров стал депутатом Учредительного собрания от Симбирского избирательного округа по списку эсеров. Был гораздо левее своих приятелей-савинковцев и потому в Гражданской войне участвовал на стороне красных. Стоял у истоков новой чувашской газеты, в которой, с оговорками, поддерживал политику строительства социализма в большевистском духе.
Он жил на перекрестке политических споров, которыми переполнялась тогдашняя литература. Бывшие союзники молниеносно становились противниками, и — кто не с нами, тот против нас. Юман уходил от этих распрей в большую работу: то переводил на чувашский «Калевалу», благо, фольклор понимал глубоко; то окунался в педагогические будни, налаживая работу просвещенцев там, куда его посылали. Трудился и экономистом — в банке и на строительстве БАМа. Его родной брат работал в наркомпросе. Дмитрию с его бескомпромиссным характером было непросто уживаться с любой властью. Публиковали Юмана все реже, хотя в Союз писателей включили в 1939-м.
К сожалению, для читателей и даже для тех, кого всерьез интересует чувашская культура, Юман — больше легенда, чем читаемый автор. Далеко не все переведено и издано на русском языке. А жаль. Особенно интересен «Чувашский календарь» — осмысление обычаев и традиционной культуры народа, сыном которого был писатель.
«Ветла Пюлиха» — рассказ, в котором мироощущение писателя явлено без затей. Он — о родине Юмана, о переплетении социального и мифического. Для чувашской культуры рассказ стал хрестоматийным. Его изучают в школе. Тонко, с любовью, но без слащавого жеманства он показал стариков и молодых — обыкновенных чувашских крестьян. Да, это изящный очерк о том, как современный человек встречается с реальностью мифа.
Митре Юман ВЕТЛА ПЮЛИХА. Из путевых заметок.
Летняя ночь распластывалась над Чувашским краем. Желтые и пепельно-серые силуэты далеких холмов и взгорий, живые темно-зеленые шатры окрестных урманов давно уже растаяли на пурпурном фоне заката, потонули в бездонной мгле. Густая темь подступала со всех сторон, ночной ветерок крепчал, где-то за горизонтом поигрывала зарница, а над головой, по таинственным высотам, тянулся Млечный Путь, вековечная птичья тропа, наполняя сердце властными, ненасытными устремлениями вперед, по неисхоженным дорогам, по неизведанным путям. Два джигита: я — Чаган — и друг Пуган спешно шагаем домой. Мы были в городе на съезде, идем обратно и спорим.
— Что такое чувашская деревня? Петушок Ванюка перелетел во дворик шабра Вазюка, этот кинул в пернатого кавалерика чушкой, ушиб одну ножку... Вы и начинаете: расслоение, борьба, “класс против класса”, — укоряет меня Пуган, семеня рядом короткими ножками и помахивая перед собой батожком.
— Заткни свой кувшин, пиво перебродило, довольно...
— Ведь пристают же, уклон... вы сами заблудились меж трех березок, гоняетесь за собственными выдумками, как лайки за своими тенями, — не унимается Пуган.
Мы уже подошли к деревне. Перепрыгнули через жердевые перекладины околицы и торопливо зашагали по улице, подумывая: ветер играет, возможна гроза, заплутаемся в поле, лучше постучаться к кому-нибудь и переночевать под крышей. То тут, то там сиротливо торчат одинокие постройки, как неубранные копны хлеба на загонах поздней осенью. Кругом не слышно человеческого голоса. На разоренных усадьбах колодезные журавли свистят жалобно, печные трубы воют злобно и надрывно. Где-то далеко, по-видимому, на скворешнике, тонким голоском плачет дитя ветра, древнего многокрылого божества... Мы шагаем, охваченные необычайностью впечатлений от этой ранее знакомой нам деревни Семиизбянки. Вот и мост через речку, пересекающую деревню посредине. В лицо ударила речная сырость и запах перепрелого навоза. В сторонке, на берегу речки, лохматится низенькое строение, напоминающее баню. Мы решили пройти через мост и поискать ночлега в другой половине деревни. Но только успели мы сделать несколько шагов, как вдруг с резким шумом распахнулась дверь лохматого низенького строения, яркая полоса света перебежала и легла поперек улицы, три уродливые человеческие фигуры вынырнули из лачуги и пошли нам навстречу.
— Кто вы? Добрые ли, злые ли, стой!
— Вы нас что ли окликаете? Мы добрые путники, прохожие чуваши.
— С какой целью проходите? Откуда идете, куда направляетесь?
— Не сомневайтесь, братцы. Мы из Пюртиял. Были в Симбирске.
— Не знаем, с какой вы целью идете. Ночь темна, идем в помещение...
Подошли трое мужчин с дубинками, окружили нас и повели к строению. Вошли в помещение — оказалось не баня, а караульная лачуга.
— Что пристали к нам? Сослепу приняли, видно, за беглых али конокрадов? — бросил небрежно Пуган и поставил свой батожок в угол.
— Саламаликум, старые и молодые, будем вашими гостями, хотя и незваными, — сказал я и тоже кинул палочку в угол.
Мы сняли с плеч дорожные вещевые мешки, присели на кутник, вынули трубки и закурили. Ночные пикетчики постояли, обмениваясь недоуменными взглядами, поставили свои дубины рядом с нашими батожками и сели на нары.
— Садитесь, будете гостями, устали поди — прилягте и отдохните... Может, зря потревожили вас, время теперь такое, — сообщили нам наши конвоиры.
— Благодарим, братцы, нам сейчас отдых нужен, как коням сено и орлам мясо... Тронемся в путь с зарей, — ответил я, снял сапоги и повалился, не раздеваясь, на кутник. Пуган снял со своих ног бахилы и носки и лег рядом со мной.
Лежу и наблюдаю за пикетчиками: люди немолодые, один уже белый, как льняной кудель, другой — с едва просвечивающей проседью, третий, видимо, в том возрасте, когда человек должен быть в полном соку. Все трое — типичные чуваши с смуглыми скуластыми лицами, с узенькими глазами, с широкими и плоскими, как лопата, носами. Старик сидит на нарах в аккуратном гарном старинном сукмане, его мышиные зрачки бегают по лачуге, точно ищут что-то. Пожилой мужик спрятался в грязном дырявом азяме, накинутом на плечи, его хитрые черные глаза, окруженные красноватыми нездоровыми веками, блестят ярким огоньком, столь редким и необычным у людей, пораженных с колыбели трахомой. Третий пикетчик нервно ежится в своей старой солдатской шинели; голова и часть лица обвязаны грязноватым полотенцем. Он трусливо высматривает кругом одним, свободным от повязки и тоже, по-видимому, больным глазком и то и дело поправляет полотенце на лице. В избе тихо, только на печке слышны какая-то сонная возня, сопенье и храп. Я лежал с открытыми глазами, поглядывая на нары и готовясь послушать рассказ о Кузюке, который вызвался рассказать старик. Я не знал, в чем дело, но чувствовал, что история Кузюка имеет острый, злободневный характер, и меня больше всего интересовало, как расскажет ее старик-сказочник, представитель старой, умирающей деревни, человек отживающего мировоззрения. Старик рассказывал:
— В краю неизвестном, а может, и знакомом, стояла деревня Семидворики, заложенная, как все старинные чувашские деревни, на костях убитой собаки. Было это не далеко и не близко, как раз там, где сказка сказывается. Было это не давно и не теперь, как раз до того, как сложилась сама сказка... Было это давно, тогда, когда на свете еще не родился сказочник, ваш покорный слуга. Тетка Ухвин пошла пороть на пчельнике репу, была она на сносях и, соблюдая вековечный закон, приписанный самкам, легла под тенистой листвой священного дерева и родила сына Кузюка, что значит — “глазастый". Кузюк рос беззаботным джигитом, пока в один черный день не скатилась над Семидвориками большая звезда. В избе собрались все старики деревни, отец Лерук лег на нары умирать, подозвал к себе Кузюка и сказал, благословляя: — Береги дом в порядке, дедова и моего благословения не теряй, честь рода соблюдай, не позволяй чужим ногам топтать землю под священным деревом, для меня и прочих предков ежегодно режь жеребенка и вари сорокаведерную бочку пива. Лерук-старик умер, Кузюк же устроил большие поминки на всю округу и зажил самостоятельной жизнью... У Кузюка родилось трое сыновей: Тябук, Талук и Тазюк — один лучше другого. Сыновья росли, как дубовые насаждения, требуя обилия пищи, света и тепла. Но в доме Кузюка их не прибавлялось, а становилось все меньше и меньше, в чем и суть всей этой истории, — сказал старик, запнулся и замолчал.
— Просто расскажи, не мудруй, не выйдет так, — пробасил мужик в азяме, как-то сосредоточенно оглядывая окружающих и нервно покуривая трубку. — Да, не сказом, а просто передай, как было, — сказал нетерпеливо Пуган.
Старик поморгал глазами и продолжал:
— Да, трудно здесь мудрить, передаем по-простому, по-житейски. Дело, значит, идет все на убыль: скотина падает от мора, посевы сгорают от засухи. Усадьба Кузюка стареет, обновить ее нет сил. Рыбное озерцо засохло, омшаник завалился, священное дерево сгорбилось и вот-вот свалится. Кузюк живет на старый лад: промышляет только посевами, торговать не умеет. Тут еще судьба играет им, как речка играет иногда своим руслом и берегами. Правду сказать, речка и сыграла с ним злую шутку. Она испокон веков журчит, разрезая Семидворики пополам, как каравай хлеба на две картошки. Но она из года в год стала менять течение и по веснам сносила мельничий пруд. Хозяин мельницы Нямук — сильный человек; амбары у него полные хлеба, в сараях его машины и немецкие орудия. Мельницу нужно перенести на усадьбу Кузюка, — тут изгиб, пруд будет держаться без особого укрепления, — говорят все, кто понимает толк в этих делах. Ну и начал Нямук добиваться, чтобы захватить усадьбу Кузюка. Десяток лет шел спор, поили народ, скандалили, ходили по судам. Кузюк разорялся, беден, но не сдавался, хотя и знал старое правило: с богатым не борись, с сильным не судись. Кузюк жил в избе со старухой и бедствовал, храня заветы отцов и дедов, а сыновья начали промышлять на стороне, кто как мог. Тут Семидворики постигло невиданное несчастье. Загулял по деревне злой бог Великий Хаяр…
— Дедушка, а дедушка, не злое божество, а сила человеческая — сила бедноты и всяких трудящихся, — пропищал кто-то из ребят из-за печки. Старик остановился, отдышался, безучастно посмотрел в сторону печки и спокойно сказал:
— Ну и пусть будет по-вашему, передаю так, как могу... Так вот заходил денно и нощно по деревне Великий Хаяр. Он захочет — покажется на глаза, не захочет — спрячется, задумал он смутить — в душу лезет, задумает напугать — во сне представится. Он с утра до вечера ходит по деревне, сегодня он показался пастухом, завтра покажется прохожим молодцом из города. Он бывает везде: на работе, в посиделках, гулянках. Ну и поднял Великий Хаяр всю деревню вверх тормашками. Он разбил вековые обручи, порвал пояс на теле народном, развеял в прах благословение отцов, заветы рода. По Семидворикам пошла великая молва, она кружится бурей, пылает огнем. Два друга пляшут — не верьте: один пляшет, другой пол подметает: два брата орехи грызут — не верьте; один зернышко глотает, другой скорлупу убирает. Кто был внизу — пусть поднимется наверх, кто был младшим — пусть станет старшим, кто был голодным — пусть станет сытым, кто был родным — пусть станет чужим. Буря раскидала Семидворики на три части. Беднота, середняки и молодежь ушли в коммуну на Барсуковой плешине, народ посостоятельней отрезал землю пониже мельницы, а кто по старинке и среднему достатку — такие, как мы здесь сидящие, остались на старом месте. Кузюк тоже, конечно, остался с нами, на корнях, завещанных дедами. Но не было у него лада в доме: младший сын Тябук ушел в коммуну, средний Талук тянул туда же, а затем уехал на завод в Каменный город, называемый по-русски Нижний. Старший, Тазюк, хотя и остался, но все пытался пристать к состоятельным. Он хотел продать усадьбу, переселиться в построенную для него нарочно Нямуком избу на гуменнике, прирезать наделы к зажиточному обществу. Но Кузюк не соглашался на это. Он говорил, что коммуна у него просит усадьбу для артельной мельницы и что он скорее согласен отдать ее коммуне, чем позволить Нямуку хозяйствовать на его родовой земле. Говорят, Кузюк почти уже согласился было на уговоры сына Тябука поступить в коммуну на Барсуковой плешине,,. Но однажды постучался к нему караульщик Шакур и сказал ему; “Дело твое плохо, Тазюк продал усадьбу за триста рублей. Нямук угощает все общество, договор подписали, печать приложили”. Кузюк выбежал из избы с пилой, обежал усадьбу кругом, остановился и начал пилить священное дерево. Шакур видел это, хотя и не понимал, почему он пилит в ночное время дерево. Он же издали видел, как пьяная ватага бежала на усадьбу Кузюка нз дома Нямука и злобно кричала: “Тябук и другие собаки приехали, Кузюк поступил в коммуну, хотят показать, что они не пустят Нямука в усадьбу, что плюют на договор с состоятельным обществом". Кузюк пилил, не замечая, как к нему подбираются люди. Он спилил дерево, оно свалилось с треском, и Кузюк свалился также. Он упал под ударом дубины. Убил его собственный сын Тазюк, который теперь говорит, что сделал это по ошибке, приняв Кузюка в темноте за брата Тябука. Но кто тут поймет и рассудит? Кузюк. однако, больше не встанет, и мы вот ночь не спим из за него: ведь мы на карауле над его трупом, — сказал старик, вынул изо рта трубку и застучал ею по нарам, выбивая пепел.
— Как? Неужели над трупом? — испуганно и наивно воскликнул Пуган, вскочил и зашагал по лачуге.
Я сел на кутник и начал натягивать сапоги, решив, что нам уже пора тронуться в путь В этот момент сверкнула молния и гром ударил где то поблизости. Лачуга затряслась от грохота и треска. С печки слетело трое ребят — смуглые и скуластые подростки. В дверь застучали, и кто-то крикнул сердито:
— Что заснули? Выходите на черед, мы обмокли до нитки. Мужики и ребята мгновенно собрались и стали один за другим выходить на улицу. Я подбросил на спину мешок, взял палку и проворно вышел вдогонку за стариком. Ветер дует порывисто. Жидкие облака бегут торопливо, на востоке сереет заря. Я шагаю по грязи и лужам. Пуган догнал меня, мы держим путь прямо. Влево вдоль речки виднеется плетневая изгородь, качаются невысокие, лохматые деревья, мелькают человеческие фигуры.
— Что, дружище, пойдем посмотрим, как лежат там на земле ветла Пюлиха и внук Тимряся бая — Кузюк, — спросил я полушутливо у Пугана, показывая в сторону изгороди.
— Нет, давай шагать дальше... Но вот я позабыл надеть один носок, не вернуться ли мне обратно, — бормотал он, подпрыгивая на ходу.
— Пусть это тебе останется на память, — засмеялся я и, насмешливо посмотрев на Пугана, сказал: — Что такое чувашская деревня? Петушок Ванюка перелетел во дворик шабра, а вы говорите — классовая борьба. Если бы ты послушал рассказы коммунаров на Барсуковой плешине — позабыл бы наверняка и брюки.
— Айда, айда, шагай, далеко еще до дому, довольно болтать, — отвечал мне Пуган смущенно.
Утренняя заря разгоралась, жидкие облака бежали и таяли на синем небе, а перед нами еще лежал далекий путь.