Текст: Анна Аликевич
Алексей Небыков «Неодолимая тишина света»
- М.: РИПОЛ классик
- Импринт «МОЛОДОСТЬ», серия «Инсомния», 2026. — 320 с.
Сборник молодого прозаика Алексея Небыкова состоит из восьми историй, объединенных темой жуткого, пугающего, хтонического. Источники сюжетов, которыми пользуется Небыков (о чем пишет, например, Елена Крюкова), самые разные и широкие в толковании — от Священного Писания до карело-финской мифологии. И это ставит профессионала на грань между т.н. серьезной литературой и жанровой (детектив, хоррор, фэнтези и пр.). Однако Небыков не типичный «пограничник», пытающийся привить альтернативную историю к советскому реализму, населить призраком Короля Артура среднерусские степи и скрестить мотивы манги с Гоголем и Толстым. Для него существуют литературные правила, очевидна его претензия не только на опору на классический канон, но и на желание быть признанным в мире современной художественной традиции. Случай не очень частый! Потому что, в сущности, не бунтарь или желающий перекроить устоявшееся пространство, а скорее консервативный даже логик, Небыков, тем не менее, работает с пластами и культурами, не укладывающимися в привычную отечественную парадигму. Не говоря уже о том, что его философия, или мораль, достаточно специфическая.
Конечно, всякий прелат может окрестить курицу рыбой, если он сильно голоден, однако, скорее всего, такая литература еще долго будет стоять одной ногой в традиции, а другой — в жанровом многоборье. Как книга Макса Шапиро, где античность сопряжена с ленинградскими ужастиками, как роман Александры Шалашовой, где бродят зомби и мертвяки по пионерлагерю, как недавняя повесть Александра Гриневского в «Дружбе народов», где пьющего героя в прямом смысле водят лешие да водяные — и так далее. Попытка легитимизировать свой жанр (и даже вычленить его) видится и в составлении Алексеем Небыковым антологии мистического и эзотерического рассказа. Где не только указывается, что таких авторов немало, это целое течение, но и дается понять, что представление о беллетристе, как о писателе, недотянувшем до серьезного труда, — ошибочное. Желание стоять особняком, сказать по-новому, даже представить новый жанр, хтонический рассказ, — в данном случае соединяется с противоположной потребностью. Найти свое место среди коллег, быть одним из многих, хотя и не очень вежливо говорить, что современные серьезные писатели — это многие. Ведь не хочется думать, что писательская индивидуальность — всего лишь имя из списка, где более ста участников. А напротив, человек пишущий желает ощущать себя принадлежащим к немногим. Как писал Евтушенко в поэме «Голубь в Сантьяго»: «— Ты в партии какой? — Эль Греко, Босха… — Не знаю, что за партия такая? — Хорошая! Но маленькая очень…». Мысль, что это организация на несколько тысяч индивидуальностей, пусть даже состоящая из обладателей премий и регалий, разумеется, рождает скепсис. Много Шолоховых в природе не бывает, только много Эренбургов и Асеевых. А природа — такая вещь, против которой ничего не может сделать ни одна контора на свете, даже самая могущественная. И тем не менее, социальное порой преобладает над здравым.
Интересно здесь то, что тема выживания в экстремальных условиях (холод, голод, изоляция, жестокость и так далее) — это мы видим и в рассказе «Сани», и в «Тиромалке», и во «Всяких полно. Живых мало», и в «Ворарах», — это не столько про ветхозаветное / толстовское «Мне отмщение, и Аз воздам», сколько про так называемую «первую чакру». То есть закладку самых базовых представлений о ценности человеческой жизни — в грубом, физическом понимании. Такой мотив актуален для литературы young adult, здесь есть связь с Джеком Лондоном, Джоном Стейнбеком и… Николаем Островским — со всеми теми писателями, которых вряд ли станет читать человек зрелый, но которые способны оказать влияние на молодость. Мотивы приключений, путешествий, посещения жутких мест, неведомых земель — всё это сочетание экзотического и мистического комплекса, определенно, не для того возраста, который, по слову афонского старца, давно уже понял, что самое страшное место на свете — это отнюдь не кладбище с мертвецами, а пивная с «безобидной» стеклотарой. Аудитория Небыкова — это формирующийся индивид, с его индивидуализмом, тягой к экспансии или свершениям, поиском материальных смыслов. Есть некая ирония, что задача рассказов автора — дать духовный ориентир, но как раз тем, кого духовность чаще всего интересует в последнюю очередь. Но подумаем о том, что, как poetry doing nothing, так и художественная литература вообще не есть какое-то средство для перековки или закалки. Этот утилитаризм несоотносим с настоящей словесностью, достойной своего имени. Поэтому восприятие рассказов Небыкова с дидактической точки зрения, либо, напротив, с позиции неактуальности его морали для того или иного возраста — кажется мне ограниченным. Ведь не для нравоучений Алексей Небыков брался за перо!
В первую очередь это занимательные истории, конечно же, — вспомним, даже древний эпос был занимателен, а иначе он бы не сохранился, не дошел до нас. Не говорю — развлекать, потешать, — но заинтересовывать — первичный долг литературы. Не поучать, не сохранять, не передавать, а именно вовлекать — как ни странно, основной дар и даже обязанность рассказчика. И Толстой, и Шолохов, и Гомер, и Драйзер были хорошими рассказчиками, хотя мы можем не одобрять их систему убеждений и даже стилистику. Тексты Небыкова обладают этой древней способностью — они вовлекательны, хотя далеко не каждый захочет путешествовать по кладбищу, по заколдованному лесу с призраками, по мертвому пространству разрушенного маяка и так далее. Автор предлагает, а дальше выбор читателя, идти или нет. А Небыкову есть что рассказать.
Одна из моих любимых вещей у Небыкова — повесть «Ворары»: в ее романтической канве есть что-то от раннего известного рассказа «Ждана», может быть, мотив губительности женской красоты. Однако сам этот текст не похож на обычный хтонический мир рассказчика, он сочетает визионерство, погружение в древние времена и элемент притчи. Хотя призвук «жуткого», расширения «окна Овертона» есть и здесь, чего сто́ят одни описания нападения львов! Но главное здесь не в «хорроре», как во многих ранних рассказах (недаром я отмечала, что постепенно центрирование на ужасном у Небыкова ослабевает, что скорее хорошо, ведь это отдаляет его от жанровой литературы и приближает к «серьезной»), а в изображении примитивного мира другой цивилизации. Вообще, склонность «бродить по цивилизациям» у автора присутствовала и раньше, это есть и в «Неодолимой тишине света», и в «Обещании Карафуто». Где магия пейзажа и ландшафта говорит о формировании «полноценного» прозаика, ведь для автора детектива, хоррора, любовного романа самостоятельный пейзаж, ландшафт, интерьер — не нужен. Однако в «Ворарах» создание колорита времени и пространства погружает нас в трансовую реальность мира эндемиков, племени, которое существует параллельно с белым человечеством прогресса. Мотив двух реальностей, сосуществования каменного века и технического, условно говоря, — не так уж нов. Он идет еще из американской литературы XVIII-XIX вв., хотя большинство таких книг к сегодняшнему дню читателем, который «переболел обобщенным Фенимором Купером», забыты. В кинематографе это что-то ностальгическое, вроде фильма «Австралия» с Николь Кидман — воспоминания о том, чего никогда не было, как говорится. И все же ассоциации с таким направлением, «far and away» — лишь внешняя сторона. По сути, повесть сохраняет традиционную проблематику Небыкова: вопросы к нравственности и внутренним колебаниями человека в нестандартной ситуации, столкновение нескольких несхожих философий. Возможно, выживание героя в тяжелых ситуациях (вспомним, в «Ждане» герой погибает) связано именно с его следованием некоему нравственному компасу. Хотя в настоящей жизни «дождь льет и на святых, и на грешников», как сказал Ремарк. Линия связи образа жизни, поступков, мыслей героя — с исходом событий, в которых он участвует, — это черта авторская, возможно, одна из внутренних опор писателя. Виктор Франкл учил тому, что на события своей жизни человек повлиять не может, но на их восприятие, принятие и оценку — да. В этом и состоит, в сущности, выбор, ведь если человеку суждено, он сломает шею, упав с дивана, как Г.-Х. Андерсен. Не нужно ехать на окраину мира для встречи с судьбой. Небыков придерживается другой теории — связи поступков и решений с исходом и перспективами частного человека, можно сказать, это одна из основ его мировоззренческого космоса в целом.
Некоторые рассказы Небыкова можно назвать почти мрачными сказками для взрослых — их урок очевиден, как в «Тиромалке» или в «Санях»: не творите дела злого; коготок увяз — всей птичке пропасть. Другие вещи сложнее по посылу и композиции — как «Обещание Карафуто» или «Неодолимая тишина света». В первых двух преобладает ветхозаветная, христианская мораль, в последующих всё интереснее. Видимо, тема нравственной, миростроительской традиции в разных культурах наиболее привлекает Небыкова, хотя и дух исследователя в нем очевиден. Мы живем в эпоху, когда компьютерные игры и различные формы виртуальных реальностей — такая же повседневная часть человеческой жизни, как книги или периодика, радио или ТВ. А нередко и преобладающая. И конечно, тема смешения рас, верований, культур, такая «вавилонская башня» наших дней, в первую очередь связана с виртуальной реальностью, электронным миром, для многих ставшим первичным. Классическая, либо считающая себя классической традиция как бы стремится не замечать очевидного, дистанцироваться от слияния реальности до цифровой эры и жизни нынешнего обывателя. У Небыкова эта стратегия, «негласное соглашение живых классиков», как сказал бы циник, не поддерживается — его творчество синтезно. Это синтез и культур, и верований, и даже, как оказалось, моралей. Здесь писатель на стороне альтернативной литературы, поскольку мультикультурализм до сих пор сложно воспринимается преобладающей реалистической тенденцией. Однако в основе рассказов и повестей автора по-прежнему указания на добро и зло, вину и прощение, проступок и воздаяние — это тот язык, который понятен всем нам, независимо от «школы», «концепции мироустройства», которых мы придерживаемся или считаем правильными.