Пришедшее из американского английского ироничное выражение "на его улице перевернулся грузовик яблок" означает "к нему пришла неожиданная удача". В области книгоиздания - например, так можно сказать про маленькое нишевое издательство, один из авторов которого, ценимый доселе лишь в очень узком кругу, получает Нобелевскую премию. По отношению к Гомеру такое выражение иронично вдвойне, потому что все "яблоки" он собрал еще до появления не то что грузовиков, но и английского языка. Тем не менее невозможно отрицать, что мировой успех киномифа Кристофера Нолана прямо отразился и прямо-таки подстегнул интерес к бумажному первоисточнику. История не уникальная и даже закономерная, но, в отличие от аналогичных историй с "Гарри Поттером" и "Властелином колец", ставящая вопрос: а что, собственно, в даном случае считать первоисточником? Ведь Гомер сочинял (если действительно существовал) до появления не только бумаги, но и самой греческой письменности. Каким образом до нас дошла та древнегреческая поэма VIII века до н.э., с которой мы придирчиво сверяем коммерческий американский фильм 2026 года?
Литература по "гомеровскому вопросу" огромна; мы попросили филолога-классика Ивана Митрофанова, уже разобравшего для нас (весьма придирчиво) новейший русский перевод "Одиссеи", обозначить лишь основные вехи этого долгого пути.
Грузовик яблок на улице Гомера
Текст: Иван Митрофанов
«Грузовик яблок» на улице Гомера — повод неплохой: если томики «Одиссеи» сегодня разбирают с полок охотнее, чем когда-то свитки в Александрии — стоит напомнить, что путь этого текста к нам занял почти три тысячи лет и был устроен куда драматичнее, чем путь любого нынешнего бестселлера. Поэмы, которые сегодня можно снять с полки в переводе Жуковского или Вересаева, пережили устную традицию, безымянных редакторов, александрийских филологов, многие века, когда греческий язык в Западной Европе фактически вымер, беженцев из гибнущей Византии — и лишь затем добрались до русских переводчиков XVIII–XXI веков, каждый из которых, в свою очередь, распорядился доставшимся ему текстом на свой лад.
Канонический текст сложился в Александрии в III–II вв. до Р.Х. До этого текст Гомера был текучим: существовали местные «городские» редакции (αἱ κατὰ πόλεις, из Массалии, Хиоса, Аргоса и др.), цитаты у Платона и Аристотеля иногда расходятся с позднейшей вульгатой, а «дикие» папирусы этого периода содержат лишние строки и варианты. Легенда о «писистратовской редакции» (Афины, VI в. до Р.Х., собрал разрозненные рапсодические куски для Панафиней) упоминается у Цицерона и в позднеантичных источниках, и историчность её спорна — скорее отражает какую-то организационную работу, чем настоящую канонизацию. Сам факт редакционной работы при Писистрате сегодня признаётся большинством исследователей, хотя её точный характер и масштаб остаются предметом дискуссии. Собственно канон создали три главы Александрийской библиотеки подряд:
Зенодот Эфесский (~280 г. до Р.Х.) — первое критическое издание, разбивка на 24 песни (по буквам греческого алфавита), обел для сомнительных строк.
Аристофан Византийский (~200 г. до Р.Х.) — уточнение текста, система критических знаков, введение акцентуации.
Аристарх Самофракийский (~150 г. до Р.Х.) — решающая фигура. Написал обширные гипомнемы (комментарии), разработал развитую систему критических знаков (обел, дипле, астериск и т.д.). Его критическое издание и стало практическим стандартом — тем самым каноническим текстом, от которого пошла вся средневековая рукописная традиция.
Папирусы после Аристарха стабилизируются — мусорные стихи и «дикие» варианты почти исчезают, текст сближается с тем, что дошло в средневековых рукописях. То есть
Дальше — чисто передача: византийские учёные сохранили александрийскую науку в виде схолиев на полях, важнейшая рукопись — Venetus A (X в., Марчиана, Венеция), обнародована Виллуазоном в 1788 г.; именно её схолии (A scholia) донесли до нас работу Аристарха. Современные критические издания (начиная с Ф. А. Вольфа, «Prolegomena ad Homerum», 1795) в основном реконструируют тот же канонический александрийский текст, дополнительно сверяясь с папирусами.
***
Что же с нашими переводами и переводчиками? Посмотрим на каждого персонально.
Николай Гнедич (1784–1833). В предисловии к «Илиаде» сам называет свой главный ориентир: Фридрих Август Вольф — «ученейший, последний издатель поэм Гомеровых» — то есть работал по вольфовскому тексту (изд. 1804–1807, вобравшему канонический александрийский текст и венетские схолии, незадолго до того обнародованные Виллуазоном). Помимо этого, сверялся с изданием Хейне (Chr. G. Heyne, многотомная комментированная «Илиада», 1802 г.), знал перевод Кострова — то есть работа шла с постоянной проверкой по нескольким изданиям и филологическому аппарату эпохи. Гнедич начинал с александрийского стиха, продолжая линию Кострова, и лишь затем, под влиянием графа Уварова, перешёл на гекзаметр — тот самый, которым написан оригинал. (С неизбежной поправкой на то, что русский язык не знает долгих и кратких гласных, и передача гекзаметра в русском языке, где роль долгих гласных выполняют ударные слоги – не лишена условности.)
Василий Жуковский (1783–1852). Здесь всё резче: греческого он практически не знал и переводил «Одиссею», живя в Германии, не с оригинала, а с немецкого подстрочника, специально изготовленного для него Карлом Грасгофом, дюссельдорфским преподавателем древнегреческого — построчный грамматический разбор каждого гомеровского стиха. Плюс держал перед глазами немецкий стихотворный перевод Фосса. То есть перевод опосредованный: греческий текст — подстрочник Грасгофа (плюс перевод Фосса) — русский гекзаметр Жуковского. Отсюда и репутация «Одиссеи» Жуковского как прекрасного русского поэтического произведения, довольно вольного по отношению к Гомеру.
Викентий Вересаев (1867–1945). В отличие от Жуковского, греческий знал и сознательно взял за основу именно перевод Жуковского, но занялся его последовательным приближением к подлиннику — то есть сверял построчно с греческим текстом (стандартной академической вульгатой своего времени) и правил жуковский текст там, где Жуковский заметно отступал от оригинала.
Ермил Костров (1755–1796). Учился в Славяно-греко-латинской академии и Московском университете, то есть греческий и латынь знал как классик; свою «Илиаду» (александрийским стихом, первые 6 песен изданы в 1787-м) делал, судя по всему, с греческого — из новых западных языков он владел только французским, но для Гомера это было не нужно. (На французский Летурнера он опирался в другом своём переводе — «Оссиана», это отдельная история.)
Алексей Любжин (р. 1967) — современный филолог-классик, завершивший костровский перевод (доведённый Костровым до IX песни, 480 стих) — естественно, работал прямо с греческим текстом, в данном случае с современным критическим изданием (упоминается участие В. В. Файера и его работы по вариантам Аристарха — это уже наш, XXI века извод александрийской филологии).
Если свести всё вышесказанное к одной мысли, она такова:
Александрийские филологи III–II вв. до Р.Х. зафиксировали текст, который иначе продолжал бы блуждать; византийские переписчики донесли его комментарии через века, когда на Западе о греческом языке забыли; приезжавшие на Запад ещё до 1453-го и бежавшие после падения Константинополя и печатный станок Альда вернули его европейской культуре; а дальше каждый национальный Гомер — Дасье, Поуп, Фосс, Гнедич, Жуковский, — это уже не столько перевод в узком смысле, сколько акт присвоения: разные культуры разными средствами (кто с оригинала, кто с подстрочника) делали Гомера «своим».
Русская линия здесь особенно наглядна: от Кострова, читавшего Гомера по-гречески, — к Жуковскому, вовсе не знавшему языка и работавшему по чужому подстрочнику, — и, наконец, к Любжину, завершившему тот самый перевод, который Костров начал два с лишним века назад. То, что свитки «Одиссеи» сегодня — прошу прощения, книги — не залёживаются в лавках, — просто последний, на данный момент, виток этого древнего процесса присвоения; грузовик яблок на улице Гомера рассыпался не в первый раз.
Так увидела ситуацию нейросеть odinai.online
