САЙТ ГОДЛИТЕРАТУРЫ.РФ ФУНКЦИОНИРУЕТ ПРИ ФИНАНСОВОЙ ПОДДЕРЖКЕ ФЕДЕРАЛЬНОГО АГЕНТСТВА ПО ПЕЧАТИ И МАССОВЫМ КОММУНИКАЦИЯМ.

Дневник читателя. Январь 2021 года

Прочитанное Денисом Безносовым на старте нового года — от худшего к лучшему

Коллаж: ГодЛитературы.РФ. Обложки взяты с сайтов издательств
Коллаж: ГодЛитературы.РФ. Обложки взяты с сайтов издательств

Текст: Денис Безносов

1. Tsitsi Dangarembga. This Mournable Body

Faber&Faber, 2018

Быть бедным тяжело и плохо. Если родился в бедной стране с колониальным прошлым, нищета дается еще тяжелее и хуже. Если страна еще и африканская, значит кругом все время будет грязно, пыльно, шумно и жарко. Мало того, что вся страна сама по себе нищая и никак не оклемается от имперского давления, так ты на ее фоне еще беднее, тебе едва хватает денег на самую обыкновенную еду. И, разумеется, живя в нищей стране, ты только и мечтаешь, что уехать в какую-нибудь Германию, где тоже будешь беден, но не настолько, а кругом будет чуточку прохладнее и чище. Таких историй миллионы, развязки у них как правило две — сбежал и как-то устроился (плохо ли, хорошо, неважно), остался и героически выжил (или не выжил, что тоже неважно).

Если просто и без всякой работы над текстом рассказать о нищей девушке из Зимбабве, мечтающей сбежать из Зимбабве, то единственной худо-бедно оригинальной чертой текста станет наличие Зимбабве.

(Которую, к сожалению, можно беспрепятственно менять на Нигерию, Кению или Танзанию — качество текста не улучшится, но будет что включать в премиальные списки.) То есть, конечно, жалеешь и девушку, и зимбабвийский народ, и все бывшие африканские колонии, но читать о том, как плохо быть бедным, чудовищно скучно.

2. Brandon Taylor. Real Life

Riverhead Books, 2020

Сам по себе сюжет о студенте, который по тем или иным причинам чувствует себя лишним среди сверстников, вызывает тоску и уныние. Тем более если автор записывает все, как бог на душу положит — без малейших потуг создать собственно литературное изделие. И вероломный автор это вроде бы отчасти понимает, делает ставку на актуальность и, к сожалению, попадает в точку. Потому что его протагонист — афроамериканец и гей, а значит нездоровый интерес со стороны критики обеспечен (пускай технически книга при этом лучше не становится).

Удручает вовсе не наличие запроса на книжном рынке на подобные клишированные романы, а готовность читателя простить любое, даже самое убогое формально-стилистическое решение за правильный сюжет.

Ведь персонажу из глубинки (а родом он из sweet home Alabama) придется встраиваться в белый коллектив студентов биохимфака на среднем западе Штатов, переживать обязательные для этого жанра травмы (непонимание матери, насилие, совершенное другом семьи), быть меланхолично-рассудительным и в конце концов все героически преодолеть. Раз уж Тэйлор высказывает в своем первом романе (написанном, по его признанию, за пять недель) такие душеспасительные мысли, то ему, вероятно, можно простить из рук вон плохо скроенный текст. Впрочем, таких же плохих текстов с правильным содержанием становится все больше, и внимание к ним все пристальнее.

3. Diane Cook. The New Wilderness

Harper Collins, 2020

Современная проза никак не может наиграться в антиутопии и постапокалипсисы. Оно и понятно, ведь всем известно, что наш мир давно обречен и непременно в самом ближайшем будущем развалится на части. Необходимо только выдумать, по какой причине произойдет-таки долгожданная катастрофа и каким образом немногочисленное выжившее человечество будет приспосабливаться к окружающей среде и уничтожать друг друга. В зависимости от выбранных параметров поменяются декорации, сам же сюжет и персонажи, к сожалению, будут играть второстепенную роль. Изредка получаются шедевры жанра, вроде классической The Road Маккарти, но чаще встречаются малопримечательные Анны Смэйл (The Chimes) и Джоны Ланчестеры (The Wall). The New Wilderness примыкает к последним.

На сей раз мир закончился экологической катастрофой, городской воздух отравлен, кругом пустыня и гуляет ветер, человечество ютится в зонах дикой природы, строит там свой кособокой социум племенного образца и приспосабливается.

А внутри человечества — сердобольная мать, больная дочь и тревожное будущее. То есть нас опять навязчиво предупреждают — все в опасности, грядет экологический кризис, а самое главное в жизни — семейные ценности.

4. Avni Doshi. Girl in White Cotton (Burnt Sugar)

Fourth Estate, 2019

Главная героиня романа индоамериканской писательницы Авни Доши вынуждена заботиться о нелюбимой матери с начинающимся Альцгеймером. Та ее все время по-матерински унижала, оскорбляла, всячески обижала и давала понять, что из дочери ничего путного никогда не получится. Поэтому дочь не испытывает к матери каких бы то ни было нежных чувств и, сетуя, что эвтаназия в Штатах запрещена, забирает мать к себе домой, чтобы там героически за ней ухаживать. Колорита ситуации добавляет индийское происхождение всех героев, всевозможные детали, традиции и медитации.

В остальном это довольно обыкновенная история о матери-тиране, замученной ею бунтующей дочери и травмирующей необходимости ухаживать за родными, даже если ничего, кроме отвращения, к ним не испытываешь.

К сожалению, Доши не удалось вывернуть сюжет, чтобы он прозвучал хоть сколько-нибудь оригинально. Вместо этого ставка была сделана на откровенность переживаний и рыхлые отголоски постколониализма, а зря.

5. Maaza Mengiste. The Shadow King

W. W. Norton & Company, 2019

3 октября 1935 года фашистская Италия без объявления войны вторглась в границы Эфиопии и меньше чем за год аннексировала страну. 30 июня 1936-го на чрезвычайной сессии Лиги Наций бывший император Эфиопии Хайле Селассие предупредил, что то же самое произойдет во всем мире завтра, и не ошибся. Так получилось, что первыми отпор фашистам дали эфиопы, и на оборону страны вместе с армией встало все население, в том числе появилось женское ополчение. Наряду с мужчинами эфиопские женщины брали оружие и шли сражаться с оккупантами.

Эти события вошли в историю Эфиопии, но за ее пределами известны разве что историкам. Мааза Менгисте решила поведать о них городу и миру и написала этакий эфиопский «Тихий Дон» с элементами феминизма.

Но как бы ни был банален замысел и как бы обыденна ни была форма линейного исторического романа, ей, кажется, удалось создать небольшой героический эпос о своей африканской родине и поколении своих дедушек, но особенно бабушек, которые (пускай и тщетно) пошли против итальянцев с Муссолини во главе. Едва ли The Shadow King поразит эпическим размахом или стилистическим экспериментом, но несомненной историко-культурной ценности у него не отнять.

6. David Foster Wallace. Consider the Lobster (and Other Essays)

Little, Brown and Company, 2006

Дэвид Фостер Уоллес всегда Дэвид Фостер Уоллес. За какой бы жанр он ни брался - роман, рассказ, эссе, репортаж, что угодно, - всюду распознается его фирменная ирония с игровым тоном и флегматично-депрессивными интонациями. Даже если он пишет о чем-то вполне себе обыденном и малопримечательном, в конечном итоге текст обернется пестрым трагифарсом. В книге Consider the Lobster собраны как раз такие обыденные тексты обо всем на свете - от полудокументального репортажа с ласвегасовского порнофорума или с фестиваля по приготовлению лобстеров до язвительной аналитики предвыборной кампании Маккейна. Разумеется, тут присутствуют и размышления о литературе (о юморе Кафки, очередном романе Апдайка и Достоевском из биографии профессора Джозефа Фрэнка).

Разномастное содержимое Consider the Lobster кажется сборником маргиналий, свалкой необязательных добавок к большому и разному корпусу уоллесовских текстов.

Однако, как бы то ни было, читать эти вещицы на случай (иногда и на заказ) чрезвычайно приятно, потому что Дэвид Фостер Уоллес, как всегда, многословно остроумен, экзистенциально печален и временами трогательно-сентиментален.

7. Zadie Smith. Intimations (Six Essays)

Penguin Books, 2020

Пока пишется исторический роман The Fraud, Зэди Смит преподает creative writing в Нью-Йорке и переживает локдауны безумного 2020-го. Сочиненные в первой половине года эссе из книги Intimations представляют собой концентрированный отклик на ситуацию — не столько на буквальные события, сколько на содержимое актуальной повестки и, среди прочего, на эпидемию.

Однако вирус выступает скорее в роли неминуемого фона для более отвлеченных (но столь же насущных) размышлений.

Дискриминация, расизм, презрение человека к человеку (и как следствие к самому себе), природа сочинительства и всевозможное неравноправие. «Прежде чем глобальное дерьмо попало в вентилятор, мы были заняты долгой, увлекательной дискуссией о “привилегиях”». Больше всего карибо-британская писательница рефлексирует именно о привилегиях — того или иного класса, дохода, этноса, семейного положения. В частности, Смит рассматривает расизм как своеобразный вирус презрения (которым заражены даже те, кто об этом не подозревает). Впрочем, самый напряженный текст в книге все же о локдауне — эссе An Elder at the 98 Bus Stop, небольшая зарисовка в духе джойсовских «Дублинцев» о том, как во время изоляции один парень убил свою девушку и потом до утра сидел возле горящего камина.

8. David Means. Hystopia

Farrar, Straus and Giroux, 2016

В очередной альтернативной реальности государство, озабоченное посттравматическим синдромом у ветеранов Вьетнамской войны, придумывает психотропный препарат Трипизоид, специальный наркотик, вычищающий память от травмоопасного опыта. По всем правилам антиутопии в какой-то момент ситуация выходит из-под контроля, и слетевшие с катушек бывшие военные принимаются крушить все на своем пути. Среди них попадаются особо опасные преступники, продолжающие убивать соотечественников, как когда-то убивали вьетконговцев. А ловит слетевших с катушек ветеранов тайная полиция. Такую альтернативную историю Америки написал некий 22-летний ветеран Вьетнамской войны и покончил с собой (сам он, надо сказать, тоже обитает в альтернативной реальности). Его рукопись попала в руки вымышленных издателей, а те таки решили ее издать.

Но самое интересное в романе Минса — вовсе не роман-в-романе, а множество деталей и намеков, разбросанных по тексту

(скажем, страдающая шизофренией сестра автора романа-в-романе возникает в его сочинении в роли сестры маньяка-убийцы, что намекает, вероятно, на подавленные интенции самого автора). К тому же это мастерский текст и крайне увлекательное жанровое кино, по-американски качественное, зрелищное и нуарово-мрачное.

9. Joseph McElroy. Cannonball

Dzanc Books, 2013

Стилистически Макэлроя принято сравнивать с Гэддисом (потому что тоже постмодерн и трудно читать) и Пинчоном (потому что постмодерн, трудно читать и тоже о паранойе). На самом же деле при всех несомненных сходствах (постмодерн, паранойя, трудно читать) Макэлрой, пожалуй, самый герметичный из этой троицы, потому как делает с английским языком примерно то же, что делал с русским Андрей Платонов. Инверсированный синтаксис, пропадающие слова, предложения величиной с абзац, перепутанные подлежащие и сказуемые, причудливые словосочетания, внимательно отобранная и не всегда очевидная лексика и т. д. Повествование при этом ведется вроде бы от одного и того же лица, сдержанным туманно-монотонным тоном, но крайне путано и нелинейно. Протагонист, некогда талантливый пловец-ныряльщик, нынче военный фотограф, участвующий в секретной миссии во время иракской войны, бассейн во дворце Саддама Хусейна, фантомная встреча с другом из прошлого, бомба, секретные тоннели, апокрифические евангелия.

В сущности, весь сюжет вращается вокруг мимолетной сцены — перед взрывом герой смотрит на бассейн и видит там друга, звено между прошлым и настоящим.

Остальное — комментарий к этой сцене, набор странноватых сведений о герое, его взыскательном отце-тренере, взявшемся из ниоткуда загадочном толстяке с азиатскими корнями, таком же загадочном человеке по имени Открыватель, обо всем причудливо-пугающем мире и тайнах, которые нельзя (да и не нужно) раскрывать.