САЙТ ГОДЛИТЕРАТУРЫ.РФ ФУНКЦИОНИРУЕТ ПРИ ФИНАНСОВОЙ ПОДДЕРЖКЕ ФЕДЕРАЛЬНОГО АГЕНТСТВА ПО ПЕЧАТИ И МАССОВЫМ КОММУНИКАЦИЯМ.

«Лето на Парк-авеню» Рене Розен

Фрагмент неумолимо летнего романа о легендарном главреде Cosmopolitan Хелен Герли Браун и Нью-Йорке 60-х

Коллаж: ГодЛитературы.РФ. Обложка и фрагмент текста предоставлены издательством
Коллаж: ГодЛитературы.РФ. Обложка и фрагмент текста предоставлены издательством

Текст: ГодЛитературы.РФ

Нью-Йорк, 1965 год. Новый главный редактор Cosmopolitan Хелен Герли Браун шокирует публику откровенными статьями о том, о чем раньше не принято было говорить: например, о контрацептивах или о том, что у женщин тоже есть карьерные амбиции. Мужчины-редакторы пачками пишут заявления «по собственному желанию», рекламодатели отзывают бюджеты — зато Хелен поддерживают читательницы и молодая ассистентка Элис Уайсс, только что переехавшая из Огайо прямиком в гламурный нью-йоркский мир дорогих ресторанов и роскошных вечеринок. Ее глазами мы и наблюдаем за тем, как пресное издание с рецептами пирогов превращается в модный журнал с характером для молодых независимых женщин — к слову, Браун руководила изданием целых 32 года.

Так что несмотря на абсолютно невесомый слог, перед нами во многом документальная история об одном из важнейших эпизодов феминистского движения.

Рене Розен. Лето на Парк-авеню / пер. с англ. Д. Шепелева

М.: Лайвбук, 2021. — 512 с.

Глава вторая

Обо мне никто бы не сказал, что все дается мне легко, но именно так я себя тогда чувствовала. Всего неделю в Нью-Йорке, и уже получила работу — у самой Хелен Гёрли Браун — с начальной зарплатой 75 долларов в неделю. Плюс к тому, у меня было жилье.

Я шла по улице, покачивая сумочкой и позвякивая ключами от моей новой квартиры, в приливе дурашливой гордости оттого, что сумела вернуться на 75-ю и Вторую авеню, не заблудившись. Я посчитала это маленькой победой после стольких дней бестолковых метаний по городу, когда я садилась не на те поезда и каталась между Ист- и Вест-Сайдом. Иногда мне казалось, что чем дольше я здесь нахожусь, тем больше становится город.

И вот я подошла к своему дому. На первом из четырех этажей была мясная лавка. Витрина зазывала покупателей: «Свиные отбивные 55 центов, Фарш 39 центов, Ростбиф 65 центов». По кирпичному фасаду взбегала зигзагами чугунная пожарная лестница.

Квартиру я нашла на доске объявлений в одной кофейне, на второй день после приезда. «Мебель частично. 110 долл. в месяц». Домовладелец объяснил, что прежняя жилица, Ронда, неожиданно съехала, оставив свою кровать и другую мебель, и кое-что из одежды. Я нашла в шкафу несколько платьев, туфель и пару джинсов. А один из ящиков комода был забит свитерами и прочими тряпками.

Поднявшись на второй этаж, я наткнулась на соседку из квартиры 2R. Труди Льюис была миниатюрной рыжеватой блондинкой с веснушками. Веснушки покрывали даже ее бледные губы.

— Как охота за работой? — спросила она, открывая дверь.

Когда я сказала, что устроилась секретаршей Хелен Гёрли Браун, Труди застыла от изумления.

— Да это же фантастика. Надо отметить. Стой на месте. Не двигайся.

Я стояла в коридоре, а она юркнула к себе и вернулась с бутылкой шампанского «Грейт вестерн».

— Приберегала для особого случая,— сказала она, входя ко мне.

Моя квартира, под номером 2F, представляла собой крохотную «студию», хотя я бы назвала ее дырой. Входная дверь покоробилась, окна до конца не закрывались, а пол был неровным, так что мелкие вещи иногда скатывались со стола и тумбочки. В ванной со стен отваливалась плитка, и пара штук прыгнула ко мне в воду ласточкой, пока я принимала ванну тем утром.

— Ну, давай, рассказывай все,— сказала она, выстрелив пробкой через всю комнату. — Какая она? Красивая? Во что одета? Высокая?

Я удовлетворяла любопытство Труди, пока она наполняла наши бокалы и поднимала тосты за мою работу. Мне нравилось ее воодушевление. Если бы не Труди, заглянувшая ко мне познакомиться в первый день, как я вселилась, я была бы совершенно одна в городе. Труди, как и я, приехала со Среднего Запада, из пригорода Сент-Луиса, но, в отличие от меня, казалась такой устроенной, словно деревце, давно пустившее корни в Нью-Йорке. Я жаждала однообразия, какой-то стабильности. Мне не терпелось назвать Манхэттен своим домом.

— А симпатичных мужчин в этой конторе много? — спросила она, плюхнувшись рядом со мной на диван и отпивая шампанское.

— Я особо не заметила подходящих мужчин, но женщины там одеты с иголочки. Вид у них такой, словно они работают в «Вог» или «Мадмуазель», — я подождала, пока Труди снова наполнила нам бокалы. — Мне понадобится целый новый гардероб, чтобы там работать, — я отпила глоток, и пузырьки зашипели у меня на языке. — Я и так пришла на собеседование в лучшем платье, — я указала на свою одежду. — Ума не приложу, что надеть завтра.

— Ну, это мы придумаем, — сказала Труди и, спрыгнув с дивана, подошла к шкафу и стала двигать туда-сюда вешалки. — А как насчет этого?

Она изогнулась, приложив к себе синюю сорочку с белым бантом.

— Это, наверно, платье Ронды,— сказала я.

— Было. А теперь — твое.

Я пошла в ванную и натянула платье Ронды.

— Ну как? — я открыла дверь и встала, руки по швам.

— Длинновато, — сказала Труди, касаясь юбки. — Но мы можем подвернуть лентой и булавками. О, и я могу дать тебе сумочку. В самый раз к такому. Какой у тебя размер обуви?

— Седьмой. Или седьмой с половиной.

— Бинго! — Труди выудила из шкафа и вручила мне пару стильных туфель.— Примерь.

Я не без труда влезла в трехдюймовые шпильки Ронды.

Когда Труди собралась налить мне третий бокал, я накрыла его ладонью.

— Лучше не надо.

— Да, согласна. Ты же не намерена явиться с похмелья в первый рабочий день? Ну а я еще выпью, — сказала она, налив себе бокал до краев.

Труди ушла в десятом часу, и я осталась одна в незнакомой квартире, в городе, о котором всю жизнь слышала и мечтала.

Хотя это совсем не походило на те гламурные картины, что я себе воображала. У меня не было прекрасных апартаментов на Парк-авеню с террасой, открывавшейся на город. И нет, я не ухватила денежную работу фотографа. Но, за вычетом издержек, я все же перебралась в Нью-Йорк и строила свою новую жизнь. Сколько я себя помнила, меня всегда манили шарм и изысканность этого города, отчего мои грубые огайские корни внушали мне чувство неполноценности, недостатка, который нужно исправить. Пришло время оставить провинциальные привычки и перестать таращиться кругом, как деревенщина; только, как ни странно, решив сбросить свою старую личину, я почувствовала необъяснимую грусть. Мной овладело чувство пустоты и сентиментальности.

Мне захотелось позвонить отцу, но я подумала, что он уже спит, а мне не хотелось, чтобы трубку взяла его жена. Я знала, что отец считает, будто я уехала из-за нее, но Фэй здесь была ни при чем. Вот Майкл сыграл в этом роль, но на самом деле я уехала из-за мамы.

Восемь лет назад, перед самой ее смертью, мама убедила отца, что пришло время начать новую жизнь в Нью-Йорке. Отцу предложили работу с зарплатой вдвое больше той, что он получал на сталелитейном заводе. Он уже подписал договор аренды на довоенный дом в классическом стиле с пятью комнатами, в верхнем Вест-Сайде, а у нас во дворе появилась табличка «Продается». Был июнь. Начались каникулы, и я планировала поступать той осенью в среднюю школу на Манхэттене. Я сидела на крыльце, плела фенечку, прощальный подарок для лучшей подруги Эстер, когда зазвонил телефон. Тот звонок изменил все. Навсегда.

Случилась авария. Машина выскочила на красный свет на перекрестке Макгаффи-Джейкобс. Мамин «крайслер» перевернулся, с летальным исходом. Отцу нужно было опознать тело.

Переезд в Нью-Йорк, о котором мечтала мама, кончился там же. Дом в классическом стиле был сдан другой семье, наш дом в Янгстауне был снят с продажи, отец отказался в письменном виде от новой работы, а фенечка для Эстер осталась лежать на крыльце, и ее, наверное, сдуло ветром или кто-нибудь случайно столкнул в цветы, и больше я ее не видела.

Отца никогда не прельщал Нью-Йорк, но я ухватилась за мамину мечту. Я всегда знала, что когда-нибудь буду жить на Манхэттене. Так же твердо, как левша знает, что он левша. Я обожала этот город, и, как почти во всех подобных случаях, мое обожание раздувалось воображением. На самом деле, все, что я знала о Нью-Йорке до того, как приехала сюда, было взято из книг, фильмов и бесконечных рассказов мамы. Я помнила, как она присаживалась на край моей постели или вставала у меня за спиной, пока я расчесывала волосы перед зеркалом, и рассказывала о Кони-Айленде, и как она там влюбилась в моего отца. Рассказывала о роскошных апартаментах на Парк-авеню, где жила девушка, с которой она познакомилась в отеле «Барбизон», студентка престижного колледжа. Попав к ней в гости, мама хлопала глазами на все подряд: от портье в белых перчатках, называвшего ее мисс, до лифта с золотой отделкой и мраморных коридоров. Она поклялась, что однажды будет там жить. Она рассказывала мне о зданиях, поднимавшихся в облака, о каретах, катавших тебя по парку, о музеях и магазинах, в которых есть все, что только можно представить. Первоклассная еда, первоклассные шоу, все первоклассное. Она родилась и выросла недалеко от Нью-Йорка, в Стэмфорде, штат Коннектикут, и при любой возможности выбиралась на Манхэттен. В девятнадцать лет она переехала в Нью-Йорк, к неудовольствию родителей. Мама обожала Нью-Йорк и всю жизнь пыталась вернуться сюда.

Я переехала в Нью-Йорк, чтобы исполнить ее мечту. И свою. Что бы могло ждать меня в Янгстауне? Мы с Эстер отдалились друг от друга, и я поняла, что сама виновата. Я стала реже ей звонить, не посвящала ее в мои планы, как раньше. Моей надеждой, моим героем, центром моего мира стал Майкл. С ним не мог сравниться ни один парень из местных. Мне не хотелось тихой гавани — ни в жизни, ни в любви, ни в чем.

Время было позднее, а назавтра меня ждал большой день, но я понимала, что не смогу заснуть. Я еще не купила ни занавесок, ни штор, и уличные огни проникали в комнату, вместе с дорожным шумом, перемежаемым сиренами со Второй авеню.

Я решила заварить чай на крохотной кухоньке. Мама всегда заваривала чай, когда ей не спалось. Это казалось правильным. Я налила в чайник воды из крана и зажгла спичкой конфорку. Я предполагала, что, попав в Нью-Йорк, мамин город, буду скучать по ней еще сильнее, но не догадывалась, как сильно это будет давить на меня. Той ночью на меня нахлынула ностальгия, мне очень не хватало мамы.

Не считая портфолио, я взяла с собой из дома только две более-менее ценные вещи. Одна из них была маминым фотоаппаратом, «Лейка 3C Молли». Он стоял на книжном шкафу, в коричневом кожаном футляре с потертыми углами, с эмблемой фирмы на выпуклой части. Я взяла фотоаппарат и немного подержала на коленях, а затем положила обратно и потянулась за другой ценной вещью из дома, потрепанным фотоальбомом.

Мама завела этот альбом, когда я была совсем маленькой. Фотографом она была неважным, но убежденно документировала каждый шаг в моем развитии, пока мне не исполнилось тринадцать. После ее смерти я нашла этот фотоаппарат и решила продолжить фотоальбом, снимая все, что казалось мне интересным. По пути из Янгстауна альбом помялся, отдельные фотографии отклеились. Альбом и без того был старый, страницы деформировались и пожелтели по краям.

Чайник засвистел, я подошла к плите, налила себе чашку и вернулась на диван, листать альбом, как делала уже миллион раз. На первой странице была черно-белая фотография, на которой я лежала на одеяле, а внизу стояла подпись: «Элис впервые дома. 2 фев. 1944». На следующем фото я лежала в ванночке, мои намыленные темные волосы завивались, как у тролля, а внизу было написано: «Первая ванна Элис. 3 фев. 1944». Мамин почерк всегда волновал меня. Дальше были фотографии «первых шагов Эли, первого дня рождения, первой стрижки, первого дня в школе» и т.д. Я так погрузилась в альбом, что чай совсем остыл, а я к нему и не притронулась.

Перевернув последнюю страницу, я закрыла обложку и провела пальцами по имени Элис, которое вышила мама. А ведь она не была типичной домохозяйкой, не выпускавшей из рук нитку с иголкой. Вовсе нет. Все в ней было нетипично. Я слышала, как о ней говорили «мужской породы», имея в виду, что она лучше чувствует себя в компании мужей ее подруг. Она всегда была подтянутой, играла в теннис и плавала. Она и в гольф играла, даже получше отца, который увлекся этим спортом только затем, чтобы развлекать клиентов на ипподроме. В конце концов, мама заняла место отца в игре «два на два», возмутив других домохозяек. Она играла и в бильярд, и в покер — не хуже любого шулера. Вот пела она ужасно, но это ее не останавливало. Она всякий раз подпевала радио. Особенно в машине, с опущенными стеклами, а ветер трепал ее темные волосы. Знала она слова и мелодию или нет, значения не имело — она пела совершенно самозабвенно. Я до сих пор думаю, какая песня звучала по радио, когда она попала в аварию. Пела ли она в тот момент, когда в нее влетела другая машина, несущаяся на красный свет?

Мне ужасно не хватало ее, как и тех вещей, которые уже никогда не будут прежними. Когда мама умерла, она столько всего забрала с собой, столько такого, чего мне уже никогда не вернуть. Я понимала, что никогда не смогу найти эти обрывки прошлого, но вот же — я приехала в Нью-Йорк и продолжала их искать.