Текст: Денис Краснов
В 1934 году повесть вышла отдельными частями, а в 1936-м — полноценной книгой и уже как роман (название додумали издатели). Автором значился некий М. Агеев, но критиков заинтересовала не столько личность, скрывавшаяся за этим именем, сколько разящее мастерство новоявленного таланта.
Одним из первых восхитился Дмитрий Мережковский: «У него прекрасный, образный язык. Не уступает, с одной стороны, Бунину, с другой — Сирину [Набокову]. Соединяет в языке (в изобразительности) плотную, по старым образцам вытканную материю бунинского стиля с новейшей блестящей тканью Сирина. Это — внешность. А дальше — надо забыть и Бунина с его плотностью, и Сирина с пустым блеском искусственного шёлка, а вспомнить… пожалуй, Достоевского, — только Достоевского тридцатых годов нашего века».
С Мережковским не согласились Владимир Вейдле и Владислав Ходасевич, зорко разглядевшие языковые оплошности текста, но зато ему вторил Георгий Адамович: «Каждая страница отмечена подлинным, несомненным дарованием, — и каждая страница дышит такой правдивостью и болью, что вспоминаются великие имена нашей литературы».
Великие имена вспоминались, а вот подлинное имя автора книги, имевшей несомненный успех, отчего-то окутал «заговор умолчания», словно за ним скрывался некто больший, чем просто дерзко выстреливший дебютант. Сам М. Агеев, очевидно, также имел причины не раскрывать себя. Помимо романа, в том же 1934 году он опубликовал рассказ «Паршивый народ» из московской жизни 1920-х — и на этом неожиданно самоустранился с литературной сцены. В книге «Незамеченное поколение» (1956) Владимир Варшавский весьма лаконично констатировал это исчезновение: «Пропал без вести Агеев».
Лишь спустя десятилетия роман вновь вынырнул на поверхность. В 1983 году литературовед Лидия Швейцер наткнулась на книгу в букинистической лавке и молниеносно перевела её на французский язык. Роман также вышел на английском и итальянском, а в Париже его переиздали и на русском.
На волне нового интереса к книге литературовед Никита Струве в 1985 году выдвинул сенсационную гипотезу: роман мог написать Владимир Набоков, известный своей склонностью к загадкам и мистификациям. Австралийский биограф Набокова, Эндрю Филд, предположил, что в М. Агееве, напротив, можно разглядеть литературного врага Набокова — Георгия Иванова, отважившегося на гениальную пародию. Зинаида Шаховская также сочла роман «по существу антинабоковским». Версию Струве оспорили и другие исследователи, да и вдова Набокова с возмущением её отвергла. Это, однако, не помешало первым советским изданиям романа выйти с пометкой о возможном авторстве Набокова — что и говорить, великолепный рекламный ход.
Старались доискаться до правды и французские журналисты, в 1985 году разыскавшие поэтессу Лидию Червинскую. Она фигурировала в воспоминаниях Василия Яновского «Поля Елисейские» как человек, потерявший документы М. Агеева. В интервью газете Libération Червинская сообщила, что в 1935 году по поручению своих коллег по «русскому Монпарнасу» нашла автора романа в Стамбуле — и не где-нибудь, а в психиатрической клинике. По словам Червинской, за псевдонимом М. Агеев скрывался некий Марк Леви, состоявший с ней в любовной связи и скончавшийся там же, в Турции, в 1936-м. На момент интервью Червинской было уже под 80, и её показания всерьёз не восприняли.
Однако за это имя (Марк Леви), едва ли не впервые прозвучавшее публично, в начале 1990-х ухватились историки Марина Сорокина и Габриэль Суперфин, напавшие на его след в московских архивах. Сорокина обнаружила Леви среди выпускников московской частной гимназии Креймана (в романе — Клеймана). Двое из тех школяров носили те же фамилии, что и персонажи книги — Айзенберг и Буркевиц. А в 1997 году историк Андрей Серков опубликовал переписку Марка Леви и поэта Николая Оцупа по поводу издания романа в журнале «Числа».
Примечательна и такая деталь характеристики Марка Леви в справке советского генконсула в Стамбуле от 22 апреля 1939 года: «Им написана книжка, вышедшая в парижском эмигрантском издании “Дом книги”. Леви указывает, что это безобидная книжка, в ней не содержится ни одного слова, направленного против СССР, и вообще это вынужденное произведение, написанное ради своего существования».
Казалось бы, атрибуция романа документально и разносторонне установлена, но история на этом не закончилась. По мере поисков всё больше вопросов возникало к личности самого писателя — уж слишком много серых пятен и нестыковок в его таинственной биографии. Особенно в той части, которая относится к эмигрантскому периоду 1924–1942 годов. Сопоставление различных источников дало основания исследователям предположить, что в те годы Марк Лазаревич Леви мог играть роль советского «агента влияния». Возможно, он был замешан и в покушении на посла Германии в Турции, Франца фон Папена, в разгар Второй мировой войны помышлявшего заключить сепаратный мир с Великобританией.
Так или иначе, в 1942 году турецкие власти выслали Леви, который немедленно вернулся в СССР. Марк Лазаревич поселился в Ереване, где трудился на преподавательской ниве и скончался в 1973-м. Как вспоминали его близкие, раз в год он неизменно посещал Москву, но вряд ли, конечно, по делам литературным. Советского писателя Марка Леви мир так и не узнал, а значит — его и не было.
А вот в существовании русского писателя Марка Леви (1898–1973), похоже, нет причин сомневаться. Или всё же есть? В одной из последних версий, выдвинутых дальневосточными филологами в 2025 году, автором романа мог стать не кто иной, как… Василий Яновский!
В общем, не стоит удивляться, если среди покушающихся на М. Агеева вдруг окажутся Пушкин, Шекспир или Гомер. Так уж они, видимо, действуют — этот роман и его непостижимый автор.
