Текст: Мария Маерле, 14 лет, Москва
Тепло... ещё теплее!
— Добрый день, еженедельная рассылка! — звонок трезвонит на весь этаж, и худощавый парень в униформе в испуге отшатывается от ободранной хлипкой двери, сжимая в руках кипу журналов. Тревожный перезвон ещё пару секунд разносится по подъезду, угасая где-то в глуби коридоров. Саша мнётся, поправляет ворот ситцевой рубашки и вслушивается в шумы квартиры.
Неопытный доставщик с ужасом взирал на лаконичные инициалы О. Б. Говоровой, креплёные к свежайшему выпуску «Скрестите спицы», лишь вчера прибывшему в отделение, и всё не решался звонить второй раз.
Нарушая замершую тишину пятиэтажки, за дверью послышались шаркающие шаги и недовольное ворчание. Младший почтальон местного почтового отделения Александр вытянулся по струнке и мысленно прошёлся по заученному уставу почты.
Дверь распахнулась, и из пыльного пространства советской квартиры выплыла женщина лет семидесяти, в пестрящем садовыми цветами сарафане, с тугим пучком и парой леопардовых очков.
—Ой, да ты небось новенький!— присмотревшись получше, старушка приятно изменилась в лице, ласково улыбнулась и раскрыла дверь чуть шире,– Журналы мои принёс, верно?
—Да! Всё самое свежее, лишь вчера доставили, только с печатного станка! У вас выписано вплоть до конца месяца, не забудьте оплатить в нашей конторе!— протараторил Саша, совсем забыв о графах "внятность речи" и "спокойное общение" в требованиях к собственной должности.
О. Б. Говорова лишь рассмеялась в ответ и с благодатью приняла свежие выпуски. А после представилась Ольгой Борисовной, сказала, что живёт здесь уже как 47 лет, что город у них спокойный и миролюбивый, пояснила, что порою в подъездах душно до жути, да то проходит быстро, а потом ещё...
Нескончаемый поток речи перебило душераздирающее мяуканье. Из узкого и тесного коридора в ужасе вылетела рыжая кошка, а за ней, скользя на коленках, пронёсся мальчик лет шести.
—Валечка, да что ж такое, не мучай ты животное!– Ольга Борисовна твёрдой рукой разделила мальчика от огненного комка шерсти, отпустила последнего, а первого придирчиво одёрнула за руку, угрожающе придвинув к себе.
—Ну что тебе неймётся-то опять?! Пять минуточек посиди спокойно, не видишь, я с человеком разговариваю?
Мальчик виновато потупил глаза и пробормотал:
—Ба, я больше не хочу примеры решать... можно я к Вадику во двор выйду?
—Ишь чего! Вчера целый день со своим Вадиком провозился! Хоть чуть позанимайся, горе луковое!
Внук обиженно глянул на бабушку и, резко отвернувшись, утопал вглубь квартиры.
—А не рано ему ещё? С математикой-то?
—Ой, да разве это математика! Зубочистки пересчитай, по кучкам разложи и гуляй сколько хошь! Мой Петя в его годы такое как орешки щёлкал! Вот только Валечка упрямится всё, никак заниматься не хочет! Ох, ладно уж, спасибо, что принесли! Жду вас на следующей неделе!
Они распрощались, и Саша выбежал из подъезда в весенний двор, ставя галочку напротив первого своего задания.
Ему нравился этот город. Ты мог годами не подозревать о его существовании, но стоило тебе приехать лишь раз, как что-то давным-давно знакомое и забытое вспыхивало перед глазами, чтобы вновь потухнуть до следующего утра. Здесь до сих пор бродили троллейбусы и трамваи с подножкой, так давно схороненные мегаполисами. В звенящем тепле апреля просыпались дома, хрупкие и измазанные меловыми разводами.
Ему нравилась его работа. В отделении он почти не бывал, мотаясь от одного дома к другому. Он безумно подходил этой работе— быстрый, юркий и всеми чертами своими напоминающий мальчишку.
Хватило лишь пары дней, чтобы в нагрудном кармане у уже (почти) обвыкнувшегося почтальона поселился аккуратно сложенный список доверенных ему адресатов с краткой сводкой:
—Ольга Борисовна Говорова: ул. Ленина 11, «Скрестите спицы» каждую неделю и «Рай вашего сада» раз в месяц, спрашивать об успехах Вальки с математикой, на улице здороваться. Все журналы отдавать только ей в руки у квартиры!
—Майя и Денис Нечитаевы: п-кт Мира 5, счета в конце месяца + «Мифы, сказки и легенды» для их дочки раз в месяц. В дверь не звонить, в случае отсутствия оставить под дверью.
—Геннадий Петрович Ворчин: ул. Дружбы 7, письма доставлять сразу и лишь в почтовый ящик + пенсия! В его подъезде не шуметь, а лучше и не появляться вообще.
—Антон Смехтуев: Приморский бульвар 6, периодически посылка с граммофонными пластинками, хрупкое! Лучше узнавать, какие ему приедут заранее— захочет обсудить. На звонок нажимать по нескольку раз, часто западает. На улице у ларька всегда здороваться.
—Тарас Михайлович Деловый: сразу в офис— тц «Сириус», письма лучше копить и отдавать скопом, можно в руки, но лучше просто под дверь. Не забывать забирать у него квитанции за газ для других! Чем чаще, тем лучше.
Так шли неделя за неделей. Мечась от двора к двору, мелькая под сенью фонарей и козырьков, Саша успевал махнуть рукой в окно Вале, считающему спички и гладившему рыжего кота. После чего прокладывал дорогу через площадь— увидеться с Антоном, продающим мороженное и, вследствие чего, всегда окружённым ребятнёй. На брусчатке рядом с фонтаном ежедневно можно было найти детей всех возрастов. Они играли в казаков-разбойников, гоняли голубей и делили между собой мелочь, отведённую на фруктовый лёд и карамельки.
Дети часто рисовали мелками, разукрашивая плитку у скамеек. Из-за чего горожане ходили на работу в сопровождении розовых слонов, зелёных попугаев и невнятных, но весьма ярких, каракуль.
В то же время из подошедшего трамвая обыкновенно высаживался Геннадий Петрович и начинал лекцию:
—Вандалы! Что ж творится-то нынче! Нам что, ходить ему по этой нелепице и ноги пачкать? Ещё и рябить в глазах ведь начнёт! Общественности мешаете!
Тогда Саша с Антоном переглядывались, улыбнувшись, ради приличия бухтели на детей, пока старик не уйдёт, и им же говорили, что дедушке отвечать нужно вежливо, но слушать необязательно.
Тарас Михайлович с почтальонами почти не общался, особливо когда доставляли ему, а не от него. Он говорил чрезвычайно сдержанно, добавлял чаевые за аккуратную работу, но смотрел всегда с плохо скрытым презрением.
И всё же, среди всех получателей был у Саши один любимый. Как уже говорилось, посылки были редкими. Но кое-кто получал их регулярно.
Наташа— так звали её все. И взрослые, и дети, и сам Саша. Она, воспитательница детского сада, была чрезвычайно легка на подъём, и лучше её с детьми, кажется, не мог общаться никто.
Он принёс ей первую посылку в конце мая. Проскочил через бордовую решётчатую калитку, глянул на доску объявлений, на которой красовались афиши детских утренников. На светло-жёлтых стенах здания виднелись улыбающееся солнце, стая птиц и прыгающие зайцы. Она сидела на узорчатом ковре в игровой, окружённая малышами, и читала что-то из книжки. Казалось она всегда была такой: по-доброму удивлённой и внимательной, открытой и заботливой.
В первой Наташиной посылке скрывался набор нового конструктора, бережно обмотанный плёнкой. Дальше шли хрупкий набор мелков и пластиковое укулеле с толстыми струнами. Саша заходил к ним так часто, что дети принимали его за своего. Многих из них он видел на площади, большинству привозил «Мурзилку».
Наступает лето, но садик всё ещё полонится детьми, и посылки поступают туда все чаще, пока в один момент почтальон не начинает заходить туда без всякого повода.
Сегодня в группе по-странному угрюмо, но детсадовцы встречают Сашу с той же любовью и восторгом. Кира, дочка Майи и Дениса с проспекта Мира, зовёт его почтительно Гермесом и каждый раз требует сложить ей журавлика из любой бумажки, лишь бы был похож на птеродактиля. Наташа ласково ему улыбается, забирает новоприбывшую коробку пластилина из рук и кивком головы указывает на расстроенных детей. Саша садится среди ребят на низенькую табуретку и тихо спрашивает:
—Чего тоскуете, ребзя?
—На площади рисовать запретили!
—Да! Мама с папой теперь мелков не дают!
—А меня вообще туда теперь не пускают!
—Это всё этот Гена злой! Ему не нравится, что мы там играем!
Наступила обиженная тишина.
—Ну не переживайте так! Мы можем... встречаться у дома культуры, например!
—Ещё кто-то обижает?— Наташа резко посерьезнела и наклонилась вперёд.
Дети замолчали, а после взорвались:
—Меня из-за Валькиной бабушки теперь тоже заставляют математикой заниматься! И говорят, что в журналах картинок больше, чем буковок!
—Старший брат съел все вафли дома, а в угол меня поставили, потому что он сказал, что всё съел я!
—Я тоже кошку хочу! Помните того котёнка у магазина? Я принёс домой, а мама его обратно отнесла! И мультики запретила!
—Мне сказали извиниться перед Васей! А он первый начал! И вообще бьёт больнее!
—Ну всё, всё, детвора! Всё разрешится! Кто идёт лепить медвежат?— Саша примиряюще махнул руками.
—Чего ты их затыкаешь? Пусть говорят!—неожиданно резко огрызнулась Наташа, сверкнув взглядом в его сторону.
В группе вновь повисло неловкое молчание. Саша тихо поднялся, забрал почтовый кепарик и вышел из комнаты.
А после наступил июль.
Жара стояла страшная. Пекло патокой разлилось по улицам, стирая все живое. Накалились козырьки подъездов и поплавился асфальт. Все сидели по домам, боясь выйти, и Саша впервые за долгое время не сновал по улицам.
Город был пуст и тих.
А потом среди этой тишины прогремел взрыв.
Говорят, то были неполадки с газом. Лишь чудом оказалось, что весь дом уехал тогда на фестиваль в соседнем областном центре. Квартира Нечитаевых на проспекте полыхала жутко. Осыпалась штукатурка и взлетали в воздух стёкла, вспыхнули занавески. Не осталось ничего, из разворошённого пепелища смогли выудить лишь пару выпусков детского журналов да с десяток бумажных журавликов, неведомо как уцелевших в пожаре.
Семья съехала к родственникам, а газовщики, провозившись на месте чуть ли не неделю, ничего не смогли найти. И город, измученный головной болью температур, затих ещё на немного.
Пока не случилась утечка газа.
Когда маленький Валька во главе соседей врывался в квартиру, Ольга Борисовна уже закашливалась на полу. Дышать было невозможно, от духоты пол плыл под ногами. Угарный газ изживал последние остатки кислорода, а Валька выносил на руках рыжую кошку без сознания.
Все затаили дыхание в тревоге.
И чрезвычайные случаи всполохнули на карте города. Утечка газа. Утечка газа. Взрыв, отравление, не хватка кислорода, ещё один взрыв. Пожарные и газовщики не ложились спать, переезжая от одной точки в другую.
Воспалённые жарой умы охватила паника. Службы вызывались в каждую квартиру, проверяли трубы и плиты. Взрослые прятали спички и зажигалки, опасаясь взрыва. Совсем скоро ручки всех конфорок перемотали скотчем, а к форточкам приладили перегородки, чтобы не закрывались и не грозили людям ни то жарой, ни то ядовитым газовым удушьем.
Саша прятался дома, не смея дышать, тихо ступая по половицам однушки, не выходя из дома.
Пока ему не пришёл заказ.
Очень странно было оказаться на улице спустя столько времени. Пыльно. Пусто. Обойтись бы без солнечного удара. Тц «Сириус», офис газ-компании. И кипа бумаг.
Тарас Михайлович выглядел убито. Иначе и не скажешь. Вечно спокойная фигура его сгорбилась и скрючилась, щёки впали, и лицо совершенно выцвело.
—Чего тебе нужно? Ещё бумажек принёс? Довольно мне их! Довольно! Я в них уже с головой утопиться могу! А всё жалобы, жалобы... да знали бы мы в чём дело! Так нет же! Все проверки чисты! Пусто! — начальник то срывался на крик, то бормотал полушёпотом. —Оставь! Слышишь? Оставь всю эту макулатуру и уходи!
Саша с жалостью глядел на обезумевшего мужчину. Подойдя поближе к столу, почтальон аккуратно положил доставку на край стола и тихо вышел.
Любимая площадь с фонтаном обмерла. Антон, бывший мороженщик, возился со сломанным от жары холодильником, разбирая его на запчасти. А чуть дальше у скамеек происходила некая суета. Саша замер на полушаге, осознав, что увидел.
На дворе стоял июль. Тополиный пух окаймлял бордюры. И прямо на этих бордюрах сидели наши дети с крадеными из-под замка зажигалками. Пух горел безумно хорошо и быстро. Вспыхивая как фитиль, он охватывал площадь в слабое подобие кольца. А дети радовались, прыгали и пели: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло!».
Вне себя от злости, Саша криками разогнал детвору, а та лишь со смехом разбежалась по дворам, непонятно откуда найдя в себе на это силы.
—Тох, ты чему тут детвору учишь, а? Мало тебе других взрывов да пожаров? Решил еще огоньку добавить? — прошипел сквозь зубы почтальон.
Антон приподнялся, вплотную подошёл к товарищу и прорычал:
— Ах, так это я? Вот какого ты обо мне мнения! А не ты ли случайно наш поджигатель? А? Говаривают, что на местах взрывов ничего не остаётся, пепелище! И лишь твоё всё целёхонькое… журнальчики, письма, кроссворды, принесённые! Да и кто ж кроме тебя с ребятнёй всё время нянчится? Так что не надо гнать на меня... колдун! Я чист! А ты тут не ошивайся! Иди свои брошюрки от солнечных ударов разноси!
Саша замер. В груди пропустило два удара сердце. Такие знакомые, улыбчивые глаза смотрели на него сейчас с ясной яростью и презрением. Почтальон сделал шаткий шаг назад. Развернулся и поплёлся прочь, подальше от площади.
Он тащился по кипящим проулкам, как вдруг в раскалывающейся голове прорезалась мысль. Саша знал. Он резко вдохнул, и воздух опалил его лёгкие. Живая ясная мысль. Шаг, другой, и он понёсся по плавящейся улице. Саша знал, кто ещё всё время нянчится с детьми.
Почтальон проскочил в решётчатую калитку мимо пустой доски объявлений и взлетел по лестнице, едва касаясь светло-жёлтых стен.
Она стояла где обычно. Такая же лёгкая и невесомая, такая уместная среди разбросанных карандашей, машинок и кукол.
— За что ты так с ними? — его голос звучал слишком громко в раскалённой тишине.
— Они обижали детей, — Наташа оправила подол платья и взглянула прямо на Сашу.
— Но это же и их дома тоже. Их город, их семьи.
— Именно, — юная воспитательница скрестила руки на груди, — дети чудесны, но у них есть ровно один недостаток. Они безумно быстро вырастают. Меняются, взрослеют, убегают к другим, злым, несправедливым, невнимательным взрослым. От меня. Они здесь временно, на пару лет, на пересменок. А я здесь навсегда, и, кажется, ничто не заставит их остаться.
Знойная тишина вдруг стала мягче. В ней растворилось горькое сожаление.
—Знаешь, меня до сих пор не признают за взрослого, — тихо промолвил Саша, — держат за подростка, мол, слишком тощий да низкий, ещё и голос детский. Мне ещё в 15 все сказали, что я больше и не вырасту. Пожалуй, никогда.
Наташа взглянула на него с мерцающей надеждой и слабой нежностью.
— Никогда?
Саша горько усмехнулся и протянул ей руки навстречу:
— Никогда-никогда.
Никто не видел, как полыхал детсад. Говорят, что неожиданно хлынувший ливень скрыл и языки пламени, и чёрные столбы дыма, но всё же пожару помешать не смог. Здание рухнуло полностью, проплавились пластиковые лошадки и грузовики, покрылись копотью настенные солнце и зайчата.
Дождь лил весь август, опьяняя город свежестью и свободой, смывая с него золу и пыль.
На пустой доске объявлений через неделю висели два объявления с поиском новых почтальона и воспитательницы на следующий год. На площади, несмываемые дождём, застыли меловые рисунки слонов. А под дверью квартиры Антона появилась увесистая посылка с граммофонными пластинками и короткая записка: «Прости, помни о казаках-разбойниках. Твой друг Сашка».
