Текст: София Пименова
Рассказывать истории людей науки — задача не из лёгких. В самом деле, как перенести на экран или страницы книги жизнь человека, который большую её часть посвятил тому, что иногда с трудом понимали его коллеги? Этим вопросом у нас начали задаваться ещё во времена оттепели (с учётом знаменитого спора физиков и лириков совсем неудивительно): “Девять дней одного года” стали первым фильмом о физиках-ядерщиках, а сюжетная линия Виктора Денисова из романа Василия Аксёнова “Звёздный билет” целиком строится на противоречиях его научной работы. После распада Советского Союза вопрос на некоторое время потерял актуальность и в некотором роде смысл, оставшись лишь редким напоминанием в записных книжках авторов серии ЖЗЛ, но не так давно вернулся в творческую среду с сериалом “Атом”, посвящённым процессу создания советской атомной бомбы в 1945-1949 годах. Книжная ярмарка non/fictioN продолжает его линию, расширяя рамки и находя свой собственный подход: встреча “Люди науки 1940-х. Судьбы и открытия” объединяет ядерщиков с генетиками, конструкторами ракет и докторами медицины.
Эти области науки сперва выглядят настолько разными, что их объединение кажется абсурдным, но история быстро доказывает обратное. После рассказа Маргариты Щиц о том, как уезжала в эвакуацию в 1941 году и увозила свои исследования генетик Раиса Львовна Берг (пробирки с высокомутабельными мухами, спрятанные в ящике под одеждой, в Свердловске стали основой для подозрения в шпионаже и причиной внезапной лекции о принципах наследования в комендатуре), Мария Капица вспоминает о том, что в её семье рассказывали о войне, и история пребывания Петра Капицы в Казани удивительно хорошо продолжает предыдущий рассказ. Пока знаменитый физик занимался исследованиями, его супруга Анна Крылова работала в госпитале, а сын каждое лето участвовал в геологических экспедициях, которые с помощью новых на тот момент методов искали татарскую нефть. Алла Мостинская упоминает также Алексея Крылова, учёного-математика и тестя Петра Капицы, который в Казани неожиданно взялся за свои воспоминания. Впрочем, почему неожиданно? «Когда сложно, надо писать», — говорит Мостинская, и, вспоминая о том, сколько всего (и художественного, и глубоко личного) было написано в то время, с этим нельзя не согласиться. На встрече звучат воспоминания множества разных людей, дневниковые записи Раисы Берг и Сергея Вавилова, письма Капицы-старшего (в том числе к Сталину), и из этих отрывков складывается калейдоскоп судеб учёных в сороковые годы.
Впрочем, есть люди, которые не пишут мемуары, не ведут дневников и не сохраняют для истории свои письма. О них говорят другие тексты — отчёты, научные доклады и диссертации, материалы в специализированных изданиях. Таким человеком был доктор медицинских наук Владимир Неговский. Александр Кобеляцкий рассказывает о том, как он работал над оживлением людей в госпиталях передней линии Западного фронта в 1943 году, как добился удивительных на тот момент результатов («Из 54 случаев оживления — 22 ожили, но, пожив несколько дней, умерли на операционном столе, 15 выжили (из них 3 погибли потом от воспаления лёгких), а остальные живы до сих пор и, видимо, скоро вернутся в строй») и 1 мая 1944 года наконец рассказал о своих открытиях представителю печати, интересовавшейся его работой ещё до войны. Дневниковые записи корреспондента “Правды” Лазаря Бронтмана, того самого представителя печати, легли в основу рассказа об этом замечательном учёном, ставшем отцом реаниматологии.
Признаюсь честно (и да не упрекнут меня за это люди с медицинским образованием), о Владимире Неговском я впервые узнала именно на этой встрече и сразу захотела узнать больше. Как он проводил эксперименты? Что пробовал применять для реанимации на переднем крае? Авторы книги “Люди 1940-х. На всех фронтах” галантно предлагают обратиться к дополнительной литературе, вынесенной в отдельный список по левому краю страниц, и это парадоксальным образом отвечает не только на вопросы о Неговском, но и на тот большой вопрос, что я задала в начале. О жизни учёных в книгах и фильмах можно рассказать разными способами: одни уходят в исключительно научную историю, другие фокусируются на личных драмах, а третьи пытаются сочетать и то и другое, рассказывая о том, как научная работа влияет на жизнь за её пределами, и наоборот. Хочется, чтобы последнего было больше, чтобы наука не казалась китайской грамотой, а учёные — странными существами не от мира сего, которые занимаются непонятно чем. В конце концов, как видно на примере истории Владимира Неговского, наука не только изучает мир и пытается его объяснить, она меняет жизни людей.
