Текст: Денис Краснов
Трагедия изгнания практически сразу, уже в первой половине 1920-х годов, стала рассматриваться деятелями русской эмиграции в религиозном смысле, как особого рода миссия в борьбе за «божественные основы человеческого существования» (Иван Бунин). Вот почему и главный христианский праздник Пасхи Господней, знаменующий торжество жизни над смертью, приобрёл мотив чаемого воскресения утерянной Родины, поправшей свой боголюбивый лик. Восстановить этот лик в будущем и хоть как-то сохранить его в настоящем – вот в чём виделась задача «изгнания», осмысленного как «послание».
Писатель Евгений Тарусский (1890–1945), издатель журнала «Часовой», так передавал настроение парижской Пасхи 1934 года: «В эту пасхальную ночь эмигранты, как никогда, чувствовали себя русскими, совсем русскими людьми. В эту ночь, один раз в году, они особенно горячо молятся о наступлении другого праздника воскресения – воскресения Родины».
Схожей интуицией проникнуто и стихотворение Игоря Северянина с необычным названием – «Предвоскресенье» (1925):
- На восток, туда, к горам Урала,
- Разбросалась странная страна,
- Что не раз, казалось, умирала,
- Как любовь, как солнце, как весна.
- И когда народ смолкал сурово
- И, осиротелый, слеп от слез,
- Божьей волей воскресала снова, –
- Как весна, как солнце, как Христос!
На житейски-бытовом уровне, несмотря на постоянные финансовые сложности, Пасха праздновалась чин по чину, с соблюдением прежних традиций: «Несмотря на затянувшийся кризис и безработицу, – продолжает Тарусский в «Иллюстрированной России», – русская эмиграция всё ещё не мыслит Светлого праздника без традиционного стола, и зачастую последний сантим идёт на творог и яйца, или же для соблюдения старых обычаев совершаются “пасхальные займы”. И вот мобилизуются все средства, все возможности, берутся авансы на службе, совершаются кредитные и ломбардные операции, в тревогах, заботах и беготне проводится Страстная (поистине – страстная!) неделя».
Надежда Бучинская (Тэффи) охарактеризовала пасхальный стол среднего русского парижанина как «смесь тоски по родине с французской действительностью». Эта непростая действительность постепенно вынуждала отказываться от традиций хлебосольства и приёма гостей. Как уточняет Тарусский, «Париж всё же ещё успел увидеть русских пасхальных визитёров. Ещё лет пять тому назад [в конце 1920-х], правда, не на лихачах, а в метро и автобусах, не в мундирах при всех орденах, а в “освежённых” бензином и утюгом костюмах всё же делались эти визиты по длинным спискам парижских, медонских и аньерских знакомых. Теперь этот обычай тихо и незаметно уничтожается. Да вряд ли о нём кто-нибудь и жалеет. Там, в России, где всего было много, где были большие квартиры и просторные гостиные, где прислуга, а не сами хозяйки, готовила и подавала к столу, – там можно было принимать в день до пятидесяти, а то и до ста человек. Принять же даже десять визитов в каком-нибудь отеле, “Прогрессе” или “Люксе”, является подлинным геройством».
Впрочем, кое-что всё же сохранялось – например, фирменные подарки в русских магазинах за рубежом: «Яички каменные, фарфоровые, жестяные с изображением московских церквей, деревянные с красиво выжженными рисунками, яички “монархические”, с чёрно-жёлтыми штандартами, с двуглавыми орлами всех императорских эпох, яички “добровольческие” с цветными корниловскими фуражками и погончиками, с трёхцветными флагами и так далее, на все требования и вкусы».
Для поэтов, некогда носивших «добровольческие» погоны, пасхальная тема позволяла нащупать голос в гражданской лирике. Николай Евсеев (1891–1974), один из организаторов парижского «Кружка казаков-литераторов», оставил, например, такие строки:
- Христос воскрес, родные братья!
- Христос воскрес для всех людей,
- Отсюда к вам простер объятья,
- Объятья к родине моей.
- Целую вас, мои родные,
- Вы в снежных смертных лагерях,
- Вы – та бессмертная Россия,
- Которой жить, цвести в веках.
- Земной поклон в страданьях сущим,
- Поклон за родину земной
- Вам, верящим и чуда ждущим,
- На всей земле моей родной.
Пасхальный антураж нередко возникал и в сочинениях Владимира Набокова. Одно из таких произведений оказалось окрашено личным горем. 28 марта 1922 года на эмигрантском собрании в Берлине трагически погиб отец Набокова, и 16 апреля, в день Воскресения Христова, в газете «Руль» вышло стихотворение «Пасха» с подписью «На смерть отца»:
- Я вижу облако сияющее, крышу
- блестящую вдали, как зеркало... Я слышу,
- как дышит тень и каплет свет...
- Так как же нет тебя? Ты умер, а сегодня
- сияет влажный мир, грядет весна Господня,
- растет, зовет... Тебя же нет.
- Но если все ручьи о чуде вновь запели,
- но если перезвон и золото капели –
- не ослепительная ложь,
- а трепетный призыв, сладчайшее «воскресни»,
- великое «цвети», – тогда ты в этой песне,
- ты в этом блеске, ты живешь!..
Разумеется, не оставалась в стороне от праздника Пасхи и азиатская колония русских эмигрантов. Пожалуй, наиболее торжественным и полным надежды получилось стихотворение «чураевца» Арсения Несмелова:
ПАСХАЛЬНАЯ НОЧЬ
- Ночь пасхальная, святая...
- Звезды. Колокола речь.
- Благость, всюду разлитая.
- Крестный ход. Мерцанье свеч.
- Ветра ласковые струи.
- Шорох веток. Зыбкий свет.
- Пенье хора. Поцелуи.
- Взлет и выстрелы ракет...
- Ночь надежды, ночь привета,
- В вечность радостная нить!..
- Светлой ночи чудо это
- Так отрадно пережить!
- Так отрадно, с крестным ходом,
- Свой огонь вливать в огни,
- Слить себя с родным народом,
- Верить в радостные дни.
- Общей крови слышать токи,
- Сердцу Нации внимать,
- И с соратником широкий,
- Бодрый шаг соразмерять.
- И стране своей родимой, –
- В ночь живительных чудес, –
- С ветерком, летящим мимо,
- Переслать: «Христос Воскрес!»
- Услыхать, как издалека
- Свой ответ пришлет страна:
- – Будет встреча. Дальность срока
- С каждым днем сокращена!
- Наша радость недалече, –
- Не заря ль на мгле небес?
- Будет Пасха! Будет встреча!
- Потому что Бог – воскрес!
