Текст: Дмитрий Шеваров
- …а сад омыт зеленым светом,
- и пахнет резедой и летом,
- как до войны…
- Вероника Тушнова
Вероника занимает особое место в женских сердцах. Ничьи стихи так часто не переписывали в заветные тетрадки.
И сегодня о Тушновой редко вспоминают не потому, что забыли, а потому что ее стихи — это сокровенное.
Тираж книги был двадцать тысяч экземпляров, но его никто не увидел в книжных магазинах. Он разлетелся по стране прямо из типографии. Доставали его правдами и неправдами.
Ей было 54 года. Вскоре в альманахе «День поэзии» появился… нет, это не был некролог. Это был плач о Веронике. Публикация называлась «Сестра милосердия». Ее автор, поэт Марк Максимов, сказал свое поминальное слово с таким сердечным сокрушением, с такой братской любовью к Веронике, что и по сей день о ней не написано ничего более пронзительного.
«Для нас, ее братьев и сверстников, пожалуй, не было более тяжелых похорон. Мы повидали смерть. А на войне — что уж там и говорить! А Вероника Тушнова, та самая Вероника, с которой мы все познакомились как с веселой черноглазой медсестрой только из санитарного поезда, пережила нашу войну на двадцать лет. Мы уже отвыкли от смерти… Она просто была другом. Настоящим другом для близких и дальних людей.
В ее письменном столе рядом со стихами мы нашли два письма. Одно адресовано Тушновой. Другое — ответ Вероники…»
Прошло 60 лет как написаны эти письма, но в них ничего не устарело. И сегодня среди читателей и поэтов нет согласия в том, как писать о любви.
«Здравствуйте, поэтесса Вероника Тушнова!
Мне случайно попала на глаза Ваша книжонка «Второе дыхание». Прочла, и мне стало неловко. Я испугалась. Зачем Вы об этом кричите на весь мир?.. «Второе дыхание» — это вопль покинутой стареющей женщины. Пусть сердце кричит от боли и одиночества, но незачем об этом уведомлять весь мир. Вы и сами знаете, что напрасно старая Золушка торчит у очага, Вы и сами знаете, что «тот красивый, добрый человек» не ищет ее латаную тапочку, а давным-давно женат на великолепной молоденькой женщине. Вы и сами знаете, что тот любимый «и пройдет, и не взглянет, и не оглянется…»
Я прошу Вас, не кричите об этом так громко и так художественно. Не нужно. Это все пройдет, я знаю… И если к Вам все-таки приходит неслыханная и прекрасная удача, то Вы храните это сокровище как скупец, про себя…. Сокровища исчезают, как дар св. Грааля, от нескромного взора. Пусть люди о нем не знают…»
Ответное письмо Вероники Тушновой: «Вам очень плохо? Больно? У Вас большое горе? Только этим могу я объяснить Ваше письмо, такое ожесточенное и потому такое несправедливое… наверное, какие-то мои стихи задели Вас очень больно, и боль эта не дала Вам прочесть и понять все остальное.
Я никогда не пишу о старости, может быть оттого, что пока ее не ощущаю. Я нигде не пишу о брошенной женщине. Я пишу об ушедшей любви, об опустевшем мире, о человеческом существе, полном сил, о борьбе, о втором дыхании — новой, трудовой любви, новом удивительном счастье.
Почему Вы думаете о людях так плохо? Кто будет смеяться над человеческим горем? Почему Вы так жестоки, так беспощадны через воображаемую меня к себе? А почему не писать о любви? Любовь не имеет никакого отношения ни к стареющим дамам, ни к морщинам, если они есть (и тем более если их нет). Любовь — это жизнедеятельность человеческого сердца, уставшего, изверившегося, но которое все-таки осталось живым и, значит, полюбило, победило в долгой и трудной борьбе. А почему надо прятать свое счастье? Я нашла его, завоевала, я горжусь им, я говорю о нем всему свету. А то что же? О горе — нельзя! О счастье — нельзя? А о чем же можно?..
Лес, озера, книги, люди не для меня — для всех. И стихи — для всех. Для всех и пишу. Это Вам кажется, что Вы (ну и я) — исключение. Нет! Таких людей, борющихся с одиночеством, с горем, с усталостью, очень много. Стихи мои им нужны, потому что они дочитывают их до конца. А Вы не дочитываете из-за своей боли. И то, что я побеждаю, остаюсь живой, любящей, молодой, вызывает в Вас озлобление — Ваша-то боль не прошла! И Вы не верите в то, что пройдет. Но ведь и я в свое время не верила… Вы недоверчивы и подозрительны, Вы готовы увидеть презрение и насмешку там, где их нет и не было. Вы оглядывались на людей — что скажут, что подумают? Как же мало в Вас гордости. Вы готовы в темный угол спрятать свою, пусть страдающую, но любящую душу, чтобы не дай бог кто-то не уличил Вас в сильных глубоких чувствах. Грустно мне было читать Ваше письмо. Обидел Вас кто-то… Не обижайтесь на меня, слышите! Я понимаю, что Вам действительно плохо.
Мне-то казалось, если я напишу о том, как усталая, измученная женщина нашла свое счастье — это поможет людям поверить в хорошее…
Вы даже не написали, как Вас зовут. На всякий случай пишу свой адрес — захотите — напишите.
Москва Г-242, ул. Чайковского, д. 25, корп. 10, кв. 9. В.М. Тушновой (Вероника Михайловна)…»
- Уходит день, в углах синее тени.
- Бледнеют туч румяные края.
- Ко мне, как медвежонок, на колени
- карабкается девочка моя.
- Беру ее, касаюсь шейки тонкой,
- откидываю волосы со лба.
- Она смеется беззаботно, звонко,
- она со мной, храни ее судьба!
- В такое время нелегко на свете,
- и много в жизни сожжено дотла.
- Я никогда не думала, что дети
- приносят столько мира и тепла.
Ночная тревога
- Знакомый, ненавистный визг…
- Как он в ночи тягуч и режущ!
- И значит — снова надо вниз,
- в неведенье бомбоубежищ.
- И снова поиски ключа,
- и дверь с задвижкою тугою,
- и снова тельце у плеча,
- обмякшее и дорогое.
- Как назло, лестница крута, —
- скользят по сбитым плитам ноги;
- и вот навстречу, на пороге —
- бормочущая темнота.
- Здесь времени потерян счет,
- пространство здесь неощутимо,
- как будто жизнь, не глядя, мимо
- своей дорогою течет.
- Горячий мрак, и бормотанье
- вполголоса. И только раз
- до корня вздрагивает зданье,
- и кто-то шепотом: «Не в нас».
- И вдруг неясно голубой
- квадрат в углу, на месте двери:
- «Тревога кончилась. Отбой!»
- Мы голосу не сразу верим.
- Но лестница выводит в сад,
- а сад омыт зеленым светом,
- и пахнет резедой и летом,
- как до войны, как год назад.
- Идут на дно аэростаты,
- покачиваясь в синеве.
- И шумно ссорятся ребята,
- ища осколки по примятой,
- белесой утренней траве.
* * *
- Ты ложишься непривычно рано.
- Прихожу, а комната темна.
- Верно, спишь — я спрашивать не стану.
- Света нет. И печка холодна.
- Знаю, стосковалась ты по доме
- долгою сибирскою зимой.
- Взять тебя бы в тёплые ладони,
- отнести бы сонную домой.
- Чтобы утром, как не расставались —
- круглый столик, снимок на стене…
- Всё, как раньше, всё — любая малость,
- издали любимая вдвойне.
- Чтобы, воду зажигая в кружке,
- ластясь у знакомого плеча,
- пролегли от окон до подушки
- два косых смеющихся луча.
- Чтобы ты, глаза от света жмуря,
- озадаченная тишиной,
- поняла, что отгремела буря,
- что прошла, не тронув, стороной.
- За тебя, за твой беспечный вечер,
- за покой усталого лица
- всю бы тяжесть я взяла на плечи
- и дошла бы с нею до конца.
- За окном морозного тумана
- мутная глухая пелена.
- Я тебя обманывать не стану:
- продолжается война.
* * *
- Ну, пожалуйста, пожалуйста,
- в самолет меня возьми,
- на усталость мне пожалуйся,
- на плече моем усни.
- Руку дай, сводя по лесенке,
- на другом краю земли,
- где встают, как счастья вестники,
- горы дымные вдали…
- Ну, пожалуйста, в угоду мне,
- не тревожься ни о чем,
- тихой ночью сердце города
- отопри своим ключом.
- Хорошо, наверно, ночью там, —
- темнота и тишина.
- Мы с тобой в подвале сводчатом
- выпьем местного вина.
- Выпьем мы за счастье трудное,
- за дорогу без конца,
- за слепые, безрассудные,
- неподсудные сердца…
- Побредем по сонным дворикам,
- по безлюдным площадям,
- улыбаться будем дворникам,
- будто найденным друзьям.
- Под платанами поблекшими
- будем листьями шуршать,
- будем добрыми, хорошими,
- будем слушать осень позднюю,
- радоваться и дышать!
* * *
- Не отрекаются любя.
- Ведь жизнь кончается не завтра.
- Я перестану ждать тебя,
- а ты придешь совсем внезапно.
- А ты придешь, когда темно,
- когда в стекло ударит вьюга,
- когда припомнишь, как давно
- не согревали мы друг друга.
- И так захочешь теплоты,
- не полюбившейся когда-то,
- что переждать не сможешь ты
- трех человек у автомата.
- И будет, как назло, ползти
- трамвай, метро, не знаю что там.
- И вьюга заметет пути
- на дальних подступах к воротам…
- А в доме будет грусть и тишь,
- хрип счетчика и шорох книжки,
- когда ты в двери постучишь,
- взбежав наверх без передышки.
- За это можно все отдать,
- и до того я в это верю,
- что трудно мне тебя не ждать,
- весь день не отходя от двери.
* * *
- А знаешь, все еще будет!
- Южный ветер еще подует,
- и весну еще наколдует,
- и память перелистает,
- и встретиться нас заставит,
- и еще меня на рассвете
- губы твои разбудят.
- Понимаешь, все еще будет!
- В сто концов убегают рельсы,
- самолеты уходят в рейсы,
- корабли снимаются с якоря…
- Если б помнили это люди,
- чаще думали бы о чуде,
- реже бы люди плакали.
- Счастье — что онo? Та же птица:
- упустишь — и не поймаешь.
- А в клетке ему томиться
- тоже ведь не годиться,
- трудно с ним, понимаешь?
- Я его не запру безжалостно,
- крыльев не искалечу.
- Улетаешь?
- Лети, пожалуйста…
- Знаешь, как отпразднуем
- Встречу!
* * *
- За водой мерцает серебристо
- поле в редком и сухом снегу.
- Спит, чернея, маленькая пристань,
- ни живой души на берегу.
- Пересвистываясь с ветром шалым,
- гнётся, гнётся мерзлая куга…
- Белым занимается пожаром
- первая осенняя пурга.
- Засыпает снег луга и нивы,
- мелкий, как толчёная слюда.
- По каналу движется лениво
- плотная, тяжёлая вода…
- Снег летит спокойный, гуще, чаще,
- он летит уже из крупных сит,
- он уже пушистый, настоящий,
- он уже не падает — висит…
- Вдоль столбов высоковольтной сети
- я иду, одета в белый мех,
- самая любимая на свете,
- самая красивая на свете,
- самая счастливая из всех!
* * *
- Открываю томик одинокий —
- томик в переплёте полинялом.
- Человек писал вот эти строки.
- Я не знаю, для кого писал он.
- Пусть он думал и любил иначе
- и в столетьях мы не повстречались…
- Если я от этих строчек плачу,
- значит, мне они предназначались.
* * *
- Гонит ветер
- туч лохматых клочья,
- снова наступили холода.
- И опять мы
- расстаемся молча,
- так, как расстаются
- навсегда.
- Ты стоишь и не глядишь вдогонку.
- Я перехожу через мосток…
- Ты жесток
- жестокостью ребенка —
- от непонимания жесток,
- Может, на день,
- может, на год целый
- эта боль мне жизнь укоротит.
- Если б знал ты подлинную цену
- всех твоих молчаний и обид!
- Ты бы позабыл про все другое,
- ты схватил бы на руки меня,
- поднял бы
- и вынес бы из горя,
- как людей выносят из огня.
Валентина Патронова
пос. Дубна Тульская область
ПОСВЯЩАЕТСЯ ВЕРОНИКЕ
- Муза весеннего ливня сплошного,
- Строф или слёз, Вероника Тушнова,
- Стих полыхание боли потушит —
- Марши и туши из осени душной.
- Нике, безглавой богине и тезке
- Самофракийской, пронзительной, хлесткой,
- Кто уподобил саднящие строфы?
- Сердце и крылья — ни рук и ни профиля.
- Сила и мощь — не тоска, не истома
- Гонят под утро из сна и из дома,
- Гонят в леса, на вокзалы, на почту.
- Плачь, наши души бесслезные потчуй.
- В южную сторону едут и едут...
- Старые мальчики в касках, беретах,
- Так — с неприкрытой от пуль головою,
- В путь отпущенья невольных и вольных.
- Выплакать можно всё горе на свете,
- Я подхвачу ремесло — полстолетья
- Роздыху нет по ночам и в субботы.
- Много для плакальщиц слезной работы.
