Текст: ГодЛитературы.РФ
Узнаваемый элемент традиционного русского женского костюма, ярко "засветившись" во время чемпионата мира по футболу 2018 году в России, когда кокошник (точнее, лишь одну его наиболее характерную деталь) водружали на головы и женщины, и мужчины, неожиданно снова "всплыл" в медийном поле в июле 2026 года по неожиданному поводу: бывший директор ГМИИ им. Пушкина Елизавета Лихачева заявила в интервью, что "этот головной убор придумали художники эпохи модерна по примеру итальянских картин XV века" – и это парадоксальное заявление вызвало возмущение некоторых неравнодушных граждан, усмотревших в нем «удар по культурному коду и исторической памяти» (цитируем по публикации в "Коммерсанте").
Для того, чтобы убедиться в некорректности такого утверждения, достаточно вспомнить русские картины XVIII-XIX веков, написанные задолго до наступления эпохи модерна. Конечно, в них явно чувствуется влияние итальянской стилистики - но ведь художники не меняли, скажем, русские яблони на итальянские оливы, а изображали, пусть в идеализированном виде, то, что видели. С другой стороны - невозможно отрицать, что классический образ "русской женщины в кокошнике" сложился под большим воздействием не картин Венецианова и Аргунова, а иллюстраций Билибина, картин Маковского и Врубеля, изделий Абрамцевского кружка и особенно подробных фотографий коллекции Шабельской - которые в совокупности, вероятно, и имела в виду Елизавета Станиславовна.
Тех же, кто хочет самостоятельно изучить историю вопроса, мы отсылаем к книге ведущего научного сотрудника отдела этнографии русского народа Российского этнографического музея Елены Мадлевской, в которой кокошник подробно описан во всем разнообразии его форм, конструкций и декора. Издание исследует историю возникновения головного убора и дополнено изображениями из Российского этнографического музея.
С любезного разрешения издательства мы публикуем несколько разворотов и иллюстраций.
Елена Мадлевская «Женский головной убор КОКОШНИК»
- М:Бослен, 2023
Кокошник — что это?
Кокошник в настоящее время приобрел невероятную актуальность в разных сферах русской культуры. Дни народного костюма во многих городах, всевозможные конкурсы и фестивали традиционной культуры и даже спортивные состязания не обходятся без демонстрации или использования головных уборов, позиционирующих образ кокошника. Правда, зачастую современные воплощения кокошника очень далеки от первоисточника, что связано с ошибочным представлением об этом головном уборе.
Первое определение для этого предмета было дано в 1847 году в «Словаре церковнославянского и русского языка, составленном Вторым отделением Императорской академии наук»: «Кокóшник — народный головной убор русских женщин». Это краткое определение указывает на важнейшую характеристику кокошника — принадлежность к костюму замужних женщин. Некоторую сумятицу в понимание того, что есть кокошник с точки зрения социовозрастной принадлежности, внес В. И. Даль в своем «Толковом словаре живого великорусского языка», увидевшем свет в 1863–1866 годах. Расширив приведенное выше академическое определение, В. И. Даль охарактеризовал форму головного убора: «Кокошник… народный головной убор русских женщин в виде опахала или округлого щита вкруг головы…» — а затем привел противоречивые данные, которыми в настоящее время пестрят многочисленные сайты в интернете: «…Кика и сорока носятся только замужними, делаются из лубка, кузовком, а кокошник носят и девицы: это легонький веер из толстой бумаги, пришитый к шапочке или волоснику; он состоит из убранного начельника и донца или начельника и волосника, со спуском позади ленты». Отмечая, что кокошник носят и девушки, В. И. Даль тем не менее описывает его как исключительно женский головной убор, поскольку употребляет присущие только последнему названия деталей, такие как шапочка, волосник, донце. Эти детали указывают на то, что кокошник закрывает макушку, а не оставляет ее открытой, как девичьи головные уборы.
В ХХ веке практически каждый из маститых специалистов в области народного костюма по-своему определял кокошник. Приведем наиболее существенные из дефиниций. Известный этнограф Д. К. Зеленин в своей работе 1926–1927 годов, посвященной женским головным уборам восточных славян, включает кокошник в группу женских головных уборов. Здесь же он говорит о существенном различии головных уборов разных социовозрастных страт: женские головные уборы всегда закрывают волосы, в то время как девичьи оставляют их открытыми.
Как главную отличительную особенность великорусского кокошника Д. К. Зеленин отмечает наличие гребня. Н. И. Лебедева в фундаментальном докладе 1956 года «Русская крестьянская одежда XIX — начала ХХ века как материал к этнической истории народа (по данным Русского историко-этнографического атласа)» выделяет такие конструктивные и декоративные характеристики кокошника, как цельность и твердость (в отличие от головного убора типа сороки: многочастного, из твердых и мягких деталей), и непременное богатство отделки. Сотрудница Государственного музея этнографии народов СССР (ныне РЭМ) Л. Н. Молотова в небольшой, но чрезвычайно четкой и информативной статье 1974 года «Русские кокошники — памятники народного искусства» уточняет приведенные Н. И. Лебедевой черты кокошника: «Кокошник — цельный головной убор, где волосник — мягкая шапочка из ткани, надеваемая на голову, под которую полностью прятали волосы, — и нарядный верх соединены в единое целое.
<...>Но все же среди основных характеристик кокошника можно назвать следующие. С точки зрения социовозрастной принадлежности это головной убор замужних женщин, поэтому он обязательно закрывает волосы. С точки зрения конструкции кокошник обычно отличается цельностью внутренней твердой основы-каркаса и внешней поверхности, выкроенной всегда из красивых дорогих тканей и зачастую декорированной.
«КОКОШНИК», «КИКА», «МОРШЕНЁК» И ДРУГИЕ НАЗВАНИЯ
Кокошник — одна из наиболее распространенных номинаций предмета, которому посвящена настоящая книга. В значениях «головной убор замужних женщин» и «праздничный женский головной убор» она бытовала чрезвычайно широко: на Русском Севере, в северо-западных и северо-восточных регионах, центральных губерниях, в Поволжье, Зауралье, Сибири, на Юге России.
Все известные научные словари возводят этимологию слова «кокошник» к древнерусскому слову кокошь, означающему курицу и петуха. Его аналоги с тем же значением известны во многих славянских языках: болгарское кóкош, сербохорватское кőкŏш, словенское kоkȏš, чешское и словацкое kоkоš, польское kokosz, верхне- и нижнелужицкое kоkоš. Слово кокошь имеет, в свою очередь, звукоподражательное происхождение — от ко-ко — звуков, характерных для упомянутых домашних птиц. Кокошник, по мнению большинства исследователей, получил свое название по сходству с гребнем на голове кур и петухов. Д. К. Зеленин в данной связи отмечает, что кокóшник буквально обозначает «снабженный куриным гребнем».
Нельзя не заметить, что материал народных говоров позволяет расширить номинативный ряд для кокошника, а также обнаружить неоднозначные детали, касающиеся интерпретации его названий.
Среди однокоренных слову «кокошник» названий бытовали следующие: кокóшка (Костромская, Вологодская, Вятская, Томская губернии) и кокóша (Олонецкая губерния). Последнее — кокóша, а также близкое ему кокóшица — в олонецком говоре означает также кукушку. И это позволяет соотносить кокошник не только с домашними птицами — курами-петухами, но и с лесной птицей — кукушкой (происхождение названия этой птицы также имеет звукоподражательную модель — от ку-ку). Показательно в этой связи, что гребенчатый головной убор называли в некоторых местностях куку́шником (Обоянский уезд Курской губернии), кукошником (Симбирская, Курская губернии), куку́йником (Ржевский уезд Самарская, Вятская, Пермская губернии, Средний Урал, Сибирь, Тобольская, Томская, Енисейская, Иркутская, Курская губернии), кокушечка (Новгородская, Смоленская, Костромская, Владимирская, Курская, Томская губернии, Терская и Кубанская области). Отмеченное звуковое смешение часто встречается в фольклорных текстах в глаголах, передающих кукование кукушки: «Не кокоша во сыром бору кокует» (причитание, Олонецкая губерния); «И быв (будто) кокоша в сыром бору вскоковала» (причитание, Русский Север).
Коку́й — менее распространенное, но все же не узколокальное название кокошника. Оно было зафиксировано в Вологодской, Ярославской, Костромской, Владимирской, Тульской губерниях. В. И. Даль в своем словаре в статье «Кокошник» приводит формульное выражение свадебного поздравления молодой: «Вот тебе кокуй, с ним и ликуй!» — произносимого после окручивания — обряда смены девичьей прически на женскую и надевания на нее бабьего головного убора — кокошника. Нельзя не заметить, что и эта номинация соотносится с образом кукушки: на Среднем Урале, например, этим же словом называли самца кукушки. В народной песне ему задается вопрос: «Что ты… кокуй, кукуешь?»
Соотнесение кокошника с образами курицы и кукушки требует некоторого объяснения. Сначала надо понять, почему эти две разные птицы находятся в некоторой связи. Если говорить об их природных чертах, то общее можно найти в ряде особенностей. Во-первых, упомянутая выше звуковая характеристика. В народных говорах очевидно объединение и взаимозамещение куриного ко-ко и кукушечьего ку-ку. Во-вторых, куриц и кукушек объединяет крапчатая (пестрая) окраска. Относительно этого параметра, не вдаваясь в историю одомашнивания и селекции кур как представителей семейства фазановых, можно ограничиться сравнением типичных для русской фольклорной традиции эпитетов для этих птиц: курочка ряба (в известной сказке) и рябая кукушка (обрядовая песня). В-третьих, обе птицы обладают высокими репродуктивными способностями. В этом плане показательно смысловое уточнение значения слова кóкошь в Словаре церковнославянского и русского языка: эта древнерусская номинация в средневековых письменных источниках, в частности в Псковской судной грамоте XV века, используется для понятия «курица-наседка», отсылающего к идее воспроизводства/материнства. Если с курицей в этом плане все ясно, то о плодовитости кукушки вряд ли известно современному человеку, оторванному от природы.
А тем не менее одна самка-кукушка в течение сезона способна отложить от 10 до 20 яиц. Носители традиционного сознания, без сомнения, знали характеризующего в текстах, сопровождавших свадебные действа, статус матери и шире — замужней женщины: 1) ухаживать за ребенком, нянчить; растить, воспитывать (Смоленская, Брянская, Калужская губернии); 2) заботиться, радеть о хозяйстве; копить, запасать, наживать (богатство) (Курская, Воронежская, Брянская, Орловская губернии).
Образы курицы и кукушки в культуре русских связаны в первую очередь с женской символикой. Известная исследовательница Т. А. Бернштам в статье «Птичья символика в традиционной культуре восточных славян» отмечает значимую роль птичьих образов в системе возрастного символизма. Так, в рамках свадебной обрядности образы дикой лесной птицы кукушки и домашней птицы курицы противопоставляются: первая символизирует статусы совершеннолетней девушки и молодой (новобрачной), а вторая — статус замужней женщины.
Однако можно заметить, что все три статуса в данном противопоставлении имеют нечто общее, а именно признак фертильности. Т. А. Бернштам упоминает еще один переходный ритуал — «крещение и похороны кукушки», характерный для южнорусской троицкой обрядности. Образ кукушки в контексте данного ритуала исследовательница соотносит с особым женским божеством. Если учесть, что участницами «крещения и похорон кукушки» были социовозрастные группы взрослых девушек и молодиц, еще не имевших детей, а также упомянутое выше восприятие в народе кукушки как плодовитой птицы, то можно предположить, что обряд был направлен на обретение этого качества теми, кто достиг периода фертильности.
Итак, соотнесение кокошника с образами птиц важно не только по причине «птичьего» происхождения названия головного убора и его внешних характеристик (наличие гребня). В традиционной культуре образы этих птиц наделены глубоким символическим содержанием, соотносящимся со знаковой функцией кокошника. Это убор замужних женщин, который появлялся в костюме во время одного из этапов свадебного обряда (после санкционирующего брак венчания) и символизировал смену статуса (девушка-невеста становится молодицей). Эта смена в регламентированном порядке закрепляла необходимость воспроизводства и право на него.
<...>
КОГДА ПОЯВИЛСЯ КОКОШНИК
Многочисленные сайты, посвященные традиционному костюму, один за другим публикуют информацию о существовании кокошников то в VII веке, то в X–XII веках. Обычно ссылаются на археологические данные, не делая при этом сносок на конкретные исследования. Вероятно, одним из источников для данных суждений явились вводные замечания по теме «Кокошники» известной исследовательницы традиционного костюма Г. С. Масловой, сделанные в 1956 году в фундаментальном издании Академии наук «Восточнославянский этнографический сборник: Очерки народной материальной культуры русских, украинцев и белорусов в XIX — начале XX в.». Так, автор упоминает о выкопанном археологом А. А. Спицыным женском головном уборе в погребении VII века на территории села Кошибеево Елатомского уезда Тамбовской губернии. В публикации А. А. Спицына в 1901 году приведен рисунок захоронения с головным убором, который спереди внешне похож на кокошник с дугообразным гребнем. В описании артефакта археологом, однако, недостаточно черт, сближающих его с кокошником: шерстяной, «в виде сороки», украшен «линиями из спиралек и тонкими медными полушарными бляшками», на концах крупные медные пластины полукруглой формы.
Здесь не хватает важной характеристики головного убора, касающейся твердой конструкции. Сравнительный анализ археологических и этнографических объектов — целое направление в науке о древнерусском костюме. Яркой представительницей его является известный историк М. А. Сабурова.
В одной из работ середины 1970-х годов, посвященных головным уборам, исследовательница отмечает, что возможность сопоставления археологических и этнографических данных, в частности относительно предметов типа кокошника, обусловливается наличием в археологических памятниках домонгольской Руси фрагментов головных уборов, в состав которых входили береста, луб, ткань, декоративные детали — бусы, бляшки, шитье, позумент. На основе археологических материалов погребения на территории современного Бабаевского района Вологодской области (курган № 36 могильника Новинки I) М. А. Сабурова осуществила реконструкцию головного убора, имеющего спереди расширяющуюся вверх форму. Однако она не называет его кокошником, да и описание всего погребения не позволяет понять однозначно, какую форму в целом имеет головной убор, ясно лишь, что декоративные металлические бляшки располагались на черепе дугообразно от виска к виску. Речи о затылочной части убора нет; другими словами, неясно, закрывал он волосы женщины или оставлял открытыми. Еще одна из археологических находок на территории Рогачевского района Гомельской области Беларуси (курган № 1 в селе Юдичи) позволила исследовательнице реконструировать головной убор цилиндрической формы.
Здесь были обнаружены находящийся поверх черепа луб, покрытый в отдельных местах фрагментами тонкой ткани полотняного переплетения, которая, в свою очередь, была декорирована в области лба полосой бус, а также височные кольца вместе с кожаной лентой для их крепления.
Описание убора, также без называния его кокошником, как и в предыдущем случае, все же не дает полного впечатления о его форме. А вот специалист по средневековой археологии Н. В. Жилина в статье 2010 года «Архаический головной убор (археология, этнография, народное искусство)» уже смело называет реконструированные М. А. Сабуровой головные уборы кокошниками, сравнивая их с этнографическим материалом. Тут же она пишет, что в археологическом материале кокошники практически неотличимы от кичек, что также позволяет подвергнуть сомнению идею о том, что эти уборы — кокошники. Кроме того, тот факт, что понятие «кичка» в этнографии многозначное, зачастую ускользает от взгляда археолога. Возвращаясь к изысканиям М. А. Сабуровой, стоит отметить, что в статье «Женский головной убор у славян (по материалам Вологодской экспедиции)», описывая находки головных уборов, в частности, на территории проживания кривичей (современная Беларусь, Псковская и Смоленская области, Приильменье), она называет кокошником преимущественно переднюю часть убора, декорированную бляшками.
Правда, в другой статье «О женских головных уборах с жесткой основой в памятниках Домонгольской Руси» bсследовательница все же приводит научные описания из курганных находок, которые, по ее мнению, позволяют говорить о головных уборах, напоминающих русские кокошники XVIII–XIX веков. Таков, например, головной убор из погребений на территории Черниговской губернии, имеющий покрывавшую волосы ткань, украшенное очелье, сохранившуюся в районе затылка жесткую основу. М. А. Сабурова упоминает и о нескольких случаях обнаружения при археологических раскопках ученого В. Б. Антоновича в земле древлян (современные территории Житомирской и западной части Киевской областей) затылочных частей уборов, состоящих из слоя луба или бересты, покрытого шерстяной тканью с нашитыми на ней серебряными колечками и стеклянными бусами. Однако регионы данных находок чрезвычайно далеки от территорий распространения русских кокошников в XVIII–XIX веках. По этой же причине сложно считать подтверждением раннего происхождения кокошников и упоминаемые Г. С. Масловой древние глиняные статуэтки, найденные на территории Киевщины. Рассматриваемые же М. А. Сабуровой находки, совпадающие с регионами бытования кокошников в XVIII–XIX столетиях (например, в курганах Костромской области, описанные археологом Ф. Д. Нефёдовым, или курганах под Звенигородом, обнаруженные К. Я. Виноградовым), свидетельствуют более о материалах изготовления и декора береста, ткань, металлические пластины), а не о формах архаичных головных уборов.
Все приведенные материалы не позволяют провести непрерывную линию между культурными срезами археологического и более позднего периодов. Найденные в древних могилах остатки головных уборов сложно назвать даже прототипами русских женских головных уборов — кик и кокошников, как это делает известный чешский археолог, этнограф, историк и антрополог Л. Нидерле в труде 1924 года «Быт и культура древних славян». Невозможно представить, что обнаруженные в конце XIX–ХХ веках древние артефакты могли быть первоначальными образцами или моделями для кокошников XVIII–XIX веков. Речь может идти лишь об использовании одинаковых материалов, что в значительной мере обусловливает и частичное совпадение форм уборов разных исторических эпох, столь сильно разнесенных и во времени, и в пространстве.
Идеи архаизации кокошников в научной литературе иногда соединяются с вопросом об этническом происхождении данного типа головных уборов. Так, например, Л. Нидерле высказал предположение о византийском или татарском происхождении русских кокошников, никак не аргументируя его. По этому поводу Г. С. Маслова справедливо отметила, что, во-первых, отсутствие у татар головных уборов типа кокошника и, во-вторых, очевидное местное происхождение кокошников из кичкообразных головных уборов свидетельствуют в пользу возникновения кокошников на славянской почве. Н. И. Лебедева в докладе 1956 года (еще ранее приведенного замечания Г. С. Масловой) высказала мысль о развитии кокошников на основе русских кичкообразных головных уборов, указав на сохранившиеся в музейных коллекциях кичкообразные прототипы многих видов кокошников. Кроме того, по мнению Н. И. Лебедевой, в некоторых видах кокошников явно прослеживается генетическая связь с кичкой-сорокой.
Еще раньше Д. К. Зеленин, считая гребень основным элементом кокошника, попытался описать, как он постепенно формировался на основе рогатой кички: расположенные вертикально два рога кички, соединенные вверху горизонтальной перекладиной-«князьком», как раз и образуют своего рода гребень. В настоящее время в науке теория происхождения кокошника из более ранних кичкообразных головных уборов принимается большинством исследователей.
Устоявшимся в научной среде считается и положение о возникновении женского костюмного комплекса с сарафаном, включавшего рубаху, шугай, кокошник, в период формирования и становления Российского централизованного государства — в XIV–XVI веках. Г. С. Маслова предполагала и более ранние сроки появления кокошника — период расцвета Владимиро-Суздальской Руси, т. е. XII–XIV века. Исследовательница отмечает последующее распространение его среди северных и отчасти южных великорусов, к которым он проник в результате колонизации московских служилых людей уже в XVI–XVII веках, а в городах — как феномен московской моды. Г. С. Маслова приводит первые упоминания о кокошниках в письменных источниках — документах XVI–XVII веков («четыре кокошника золотых», «кокошник низаной, пять кокошников шитых с галунами и с канетелью по камкам и по атласу», «кокошник жемчюжный со ставками»). Очевидное богатство декора говорит о распространении кокошника в боярском быту. Г. С. Маслова ссылается также на описи крестьянского имущества XVII века, в которых кокошник, наряду с сорокой, упоминается как праздничный головной убор крестьянок.
В статье «Кокошник» из энциклопедии 2006 года «Русский традиционный костюм» авторы Н. Н. Соснина и И. И. Шангина на основе многочисленных исследований подвели итог истории возникновения и бытования рассматриваемого предмета: известный на Руси еще в XVII веке, кокошник в XVIII–XIX веках существовал на большей части территории Европейской России и в Сибири как головной убор крестьянок, мещанок и купчих.
