Текст: Кирилл Ямщиков
Оксана Ветловская. «Пепельная тетрадь»
- М.: АСТ: Астрель-СПб, 2026. – 576 с.
Уральская писательница Оксана Ветловская заявила о себе ещё в нулевых, но по-настоящему стала известна на рубеже десятых как один наиболее узнаваемых – и, безусловно, мастеровитых, – женских голосов русского хоррора. Наряду с Еленой Щетининой, Дарьей Бобылёвой и, предположим, Марией Артемьевой: хотя за плечами у Ветловской оставалась заметная библиография автора именно что мистической прозы. Ведь никому же не покажется туманным это различие? Клайв Баркер периода «Галили» (Galilee, 1998) и «Каньона холодных сердец» (Coldheart Canyon, 2001) близок создателю «Книг крови» (Books of Blood, 1984–1985) разве что безудержной выдумкой: но с ужасом там всё довольно плачевно.
Творческая эволюция Ветловской – обратного характера: через дымчатую, живописную (что очень важно, поскольку тут автор ещё и художник-иллюстратор), серебряновековую интонацию она пробралась к более чем осязаемым, внятным границам horror and suspence. Написав, в том числе, роман про учёного-мага Альриха фон Штернберга. Как и Щетинина, Ветловская дебютировала в хорроре благодаря ежегодной антологии «Самая Страшная Книга», и, думаю, вполне закономерно, что сборник избранных рассказов «Пепельная тетрадь» вышел в той же книжной серии – с авторской обложкой и, что делает работу ещё интересней, авторскими иллюстрациями.
Текстов десять: от первого сценического выхода «Закон равноценного обмена» (2017) до эксклюзивной, с пылу с жару, повести «Хорошая партия». Всё прочее – рассказы, определившие славу Ветловской как «писательницы ужасов». Присутствие их в предыдущих антологиях не мешает концептуальному восприятию; напротив, структурированы до того грамотно, что в голове тотчас образуется портрет художника, что называется, in progress. Хотя лично мне и жаль, что сюда не попал славный дальневосточный гротеск «Земля медузы» (2019). Впрочем, и без него увлекательных историй с лихвой наберётся.
Ряд текстов – упоминавшийся выше «Закон равноценного обмена» и заглавную «Пепельную тетрадь» (2020), – я читал ещё тогда, под соусом ежегодной антологии. Теперь, однако, перечитал и обнаружил, что малая проза Ветловской насыщена сквозными мотивами, причём их прозрачность и навязчивость с годами не утихает. Опять же: понятное для жанра разнообразие сеттинга – вот тут об ужасах концлагеря, там, допустим, о быте НИИ или киношном закулисье, – у Ветловской не исключение, а вполне себе наследование сложившемуся негласному кодексу. Близко и с психологией: схемы, алгоритмы, раскадровки. Всё нормально, тем более что рассказ и просит динамики.
Удивили меня немцы.
Так бывает. Пишущему нравится определённый стилевой полюс (конкретная эстетика), и он замачивает в них письмо, чтобы сравнять ожидания и реальность, как бы утвердить свои тексты некоторым о них имитационным представлением. Ветловскую привлекает германская культура – в отношении, прежде всего, барочного канона, плутовского романа, народной (пускай и пересказанной братьями-лингвистами Гримм) сказки; и вместе с тем ей любопытен масскультовый, сугубо постмодернистский взгляд на историю Германии XX века, многочисленные её мифологемы. Какой-нибудь условный Wolfenstein, Iron Sky вперемешку с «Бесславными ублюдками» Тарантино и клипом «Deutschland» от небезызвестной берлинской рок-группы. А ещё, третьим звеном, Ветловскую увлекает русская гофманиада, влияние той литературной традиции на традицию эту.
«Закон равноценного обмена» – рассказ об узнике нацистского концлагеря, советском враче Гаврииле Волгине, которому всё же удаётся спасать людей. Кошмар истории, сам по себе внушительный донельзя (надо ли что-то добавлять?), совмещён с готической траекторией: в некий момент Волгин узнаёт об инфернальной, туле-уле, подоплёке здешней медицины, видит некое место и осознаёт, что цена подвига, на который он идёт каждый божий день, невероятно высока. Уже в этом тексте заданы ключевые ритуалы Ветловской как прозаика: преимущественно исторический, стилизованный хронотоп, жертва и жертвующий, гладкое, почти нейтральное письмо, кинематографический разбег сюжета при явном внимании к языку.
Отсюда и вопрос: портит ли неплохие контекстуальные зарисовки мистический элемент? Мне думается, что временами исторический фон настолько интересен Ветловской, что та пренебрегает, собственно, фабулой (либо же определяет её общими штрихами). «Закон равноценного обмена» выглядит как два автономных рассказа, втиснутых – авторской, разумеется, волей, – в один: и уживаются эти истории не особо гармонично. Впрочем, рассказ-вступление для того и помещён на стартовые позиции, чтобы подготовить нас к дальнейшим приключениям, и с этим справляется на ура. Оно надуманно и всё-таки смело – пускай даже мелодраматизм у Ветловской порой излишен.
Артефакты есть: больной сгорает от туберкулёза словно бы «на незримом костре», или, вот, комендант Клаузен говорит «писклявым голоском разъевшегося амура». Видишь, представляешь. Цепкостей в арсенале Ветловской немало. Да и в целом рассказ напоминает кошмары Рэя Брэдбери времён «Тёмного карнавала» (Dark Carnival, 1947), даже конкретный текст назову – «Коса» (The Scythe). Близкая задумка, близкое исполнение. Разве что Ветловская строже в монологе, не разбрасывается конфетными фантиками, от чего, к слову, изрядно страдал ранний Рэй Дуглас (да и не то чтобы поздний сильно вперёд ушёл).
На контрасте выдержан следующий рассказ, «Псевдо», близкий нормативному реализму. Поймал себя на мысли, что Ветловская просто очень хорошо сообщает, улавливает. Лет пятнадцать назад так писали вполне премиальную боллитру – другое дело, что Ветловская успевает одухотворить простое, дворовое и мальчишеское лиминальным пространством киностудии, VHS-плёнкой и крипипастой. Девяностые: ребёнок смотрит боевики, мечтая делать свои. Вырастает и делает, но, как часто бывает в мансардной готике, продаёт (а на самом деле – сбагривает) талант за бесценок, очередным конвейерщиком становится. Он, Камарин, сидел «на голливудской диете», что само по себе бойко сформулировано. И вот, значит, тьма.
Рядом, по соседству.
Вновь мелькают дойчи, правда опереточные («рыхлый многосерийник с обилием пафосных диалогов, особенно отличился немецкими офицершами в чёрных мундирах»), вновь есть некоторая кустарность замысла, что проявляется хотя бы в фамилии протагониста. Он, Камарин, подавал надежды как будущий Кэмерон. Фальшивая, но старательная словесная игра. При этом недосказанность тайны, профиль и анфас тревоги даются Ветловской изумительно. В эти полутона веришь. Тем грустней финал, то ли не очень гармонизирующий с общим фоном, то ли чересчур стягивающий на себя одеяло (хотя картинка хороша). А уж когда читаешь, что бедолагу-режиссёра «бесцеремонно поймали за локоть», хочется похлопать: очень точно!
Немцы встречают нас и в «Пепельной тетради», дормиторном кошмаре из жизни благородных девиц. Российская Империя, пуанты, Чехов и глясе. Отринутая девочка талантливо рисует, как вдруг в её одинокую жизнь заявляется таинственный учитель – Эрнст Теодорович Бергер, умоляю, перелогиньтесь, – и осыпает эту жизнь новыми смыслами. Талантливая, крепкая фантазия о всё том же Исполнителе Желаний, причём некоторых ассоциаций избежать решительно невозможно: странная тетрадь, возросшие риски, кровавые чудеса. Вообще – рядом с баварским коленкором Ветловская чувствует себя, что ли, уверенней, крепче. Это, как говорится, её.
«Мать-гора» – тоже исторический и несколько торопливый эскиз. Компендиум Петра Бажова с примесями «Холодного сердца» (Das kalte Herz, 1827) Вильгельма Гауфа. В тот же ряд поставим «Отчаяние соглядатая», довольно экстравагантную попытка скрестить Владимира Набокова с кинематографом экспрессионистов. Классно, между прочим! Фанаты оценят. Меня разве что смутила периодическая «рефератность» повествования, будто автор намеренно показывает нам: знаю и о нелюбви классика к немецкой литературе, и к роману идей, и так далее. Как формальный эксперимент – живо, весело.
Идейно пикантны «Отдел особого хранения» (сублимации + девиации + бумажный эротизм), «Вечное синее небо» (монгольские ветра, евразийство и барон Унгерн), «Дары свыше» (похоже на кинговский «Телефон мистера Харригана», но, опять-таки, уводит напрямую к психоанализу). Главными удачами сборника я назову рассказ «Имаго» – дико талантливый биопанк о становлении набоковского Сверхчеловека, – и финальную повесть «Хорошая партия», где, собственно, Ветловская расписывается вовсю. Закат Перестройки, фамильный клан, мечты, амбиции и шелудивая блажь. Притягательное, хитрое чтение – напомнившее мне, чего я совсем не ожидал, недавний роман Юрия Буйды «Дар речи» (2023).
Оксана Ветловская пишет викторианский луг посреди жанра, который нечасто зелень и овечек предполагает. Делает это бодро, технично и с обаятельным чувством такта. Гуманный ужас – можем так выразиться? Значит, выразимся. «Пепельная тетрадь» понравится многим. Сборник не срывается в откровенную перверсию, не топчется на избитом татами испуга и при этом ищет новое, пускай и осторожно. Ветловская близка авторам направления New Weird и их взглядам на жуткое и прекрасное; в силу разнообразия, уверен, книга откликнется самому разному – самому неожиданному – читателю.
