Текст: Игорь Вирабов/РГ
Надо ли задаваться вопросом и вздыхать: вот ведь какая жалость — в наше время ни учителя, ни школьники толком не скажут, кто это — поэтесса Матвеева с причудливым именем Новелла? Разве что кто-нибудь припомнит песенку откуда-то из детства: "Я леплю из пластилина, пластилин нежней, чем глина". А уж совсем реликтовые личности вам напоют про моряка, который слишком долго плавал, из "Человека-амфибии".
Была такая поэтесса непонятная — со странностями и с гитарой. Для практического человека — а теперь других и не бывает — чуть ли не юродивая.
Десять лет назад, в сентябрьский день, сосед по даче в подмосковной Сходне обнаружил, что она ушла из жизни, будто и не привлекая ничьего внимания.
Зачем нам перечитывать и слушать, как она поет своим — одним покажется, писклявым, а другим ну совершенно беззащитным — голосом?
Можно ответить коротко, ее же словами. "Когда потеряют значенье слова и предметы, / На землю, для их обновленья, приходят поэты".
Как раз ведь, самое время сейчас, суть и значение слов и предметов перевернулись, вывернулись наизнанку, исчезли — пора! Снова нужны поэты. Но — кому?
На этот счет она вздыхала: "Но колбасникам, тайным и явным, поэты противны".
Смысл жизни превратился в полкило нарезки ветчины: достаточно или побольше?
Как же быть?
Хотите — вспомним вместе, это всем полезно. Не хотите — исполать вам: жуйте и не отвлекайтесь.
* * *
Голос у нее был детский, не старушечий. Хотя в сорок лет переживала — выглядит на шестьдесят. Официально прожила почти 82, а на самом деле 86 без одного месяца: путаница давняя застряла в документах.
А сама она знала твердо: "Я была очень взрослой, когда была маленькой".
А когда стала взрослой, повторяла упрямо, как маленькая: "Поэзия есть область боли / Не за богатых и здоровых — / А за беднейших, за больных..."
Просто верна была себе.
В стихах ее жили кораблики — только слепой над ними не увидит алых парусов. Такой, например: "Жил кораблик веселый и стройный: / Над волнами как сокол парил. / Сам себя, говорят, он построил, / Сам себя, говорят, смастерил".
Может быть, она жила у моря, как Ассоль? Увы.
"Я истинного, иссиня-седого / Не испытала моря. Не пришлось. / Мне только самый край его подола / Концами пальцев тронуть довелось".
Дед ее Николай Матвеев-Амурский был автором первой "Истории города Владивостока", многие годы прожил в Японии. Отец был географом, историком, дальневосточным краеведом, печатался под псевдонимом Бодрый. Мама преподавала литературу, писала стихи под псевдонимом Матвеева-Орленева. Была еще литературная родня.
В этой мечтательной семье детей назвали именами дивными как конфетти: у дочери Новеллы был брат Роальд и сестра Роза-Лиана. Родились они в Пушкине (тогда он был Детским, а прежде Царским Селом) под Ленинградом.
В войну отец рванул в военкомат — записывался добровольцем. Мама, хоть они и развелись, добилась, чтоб его не пустили на фронт, оставили в тылу политруком в военный госпиталь. Это спасло потом Новеллу: она стала слепнуть от авитаминоза, а в госпитале у отца давали спасительную морковь. Пришла в себя и прочитала Марка Твена — про Гека Финна, Тома Сойера — любовь осталась на всю жизнь.
Победа застала Новеллу с мамой, братом и младшей сестрой на станции Чкаловская, в поселке служащих детдома — здесь мама была воспитателем, а она семь лет с шестнадцати прослужит на подхвате, в качестве разнорабочей.
Что запомнилось - как мама в день победы сильно плакала и часто повторяла фразу радио — как очень личную, не для эффекта и не потому, что повторяли все: "Вечная память героям, павшим в борьбе за свободу и независимость нашей Родины".
Жили бедно, любили страну и никому интеллигентно не завидовали. А она уже стихи писала — с войны. Про кораблики, моря. Про солнечного зайчика.
Писала так, как может написать только счастливый человек.
"И если зимними ветрами / Тебя невзгоды обдадут, — / Я появлюсь в оконной раме: / Я зайчик солнечный! / Я тут!"
Была ли она счастлива? Необъяснимо для кого-то, но уверен: да.
В школе учиться ей не удалось. Не позволяла редкая "болезнь Меньера" — что-то во внутреннем ухе влияло на вестибулярный аппарат, и это на всю жизнь: теряла равновесие, кружилась голова, в ушах шумело. Ездить в транспорте — кошмар.
Все ее дальние моря с корабликами прилетали с облаков. Плоды ее счастливого воображения.
* * *
По-настоящему первооткрывателем ее таланта стал калмык, молодой поэт, бывший фронтовик Давид Кугультинов. Он учился на Высших литературных курсах — услышал: есть такая девушка, талант, но неизвестный.
Странные такие времена — ну что ему с того — а Кугультинов тогда, в 1959-м, отправился на Чкаловскую, разыскал — ей было 24, семья ее жила в страшной бедности. Кугультинов не махнул рукой, не успокоился — сначала опубликовал ее стихи в родной Элисте, в калмыцкой молодежке, потом стал теребить знакомых в ЦК комсомола.
- Новелла Матвеева "Цыганка-молдаванка" (1970)/vk.ru
Скоро за Новеллой прискакала делегация из "Комсомольской правды". Целая огромная страница вышла — полоса ее стихотворений! Девушку без среднего образования определили сразу на Высшие курсы при Литинституте.
Так с конца пятидесятых к самому открытию шестидесятых Новелла Матвеева и стала выступать в аудиториях под семиструнную гитару. Народ в те времена был жаркий. Молодые с упоением вели дискуссии о физиках и лириках. Носились с космонавтами. Поэты оккупировали стадионы.
Даже Окуджава все же признавал — прежде него с гитарой вышла со своими песнями Матвеева. Он был рядом, но за ней.
В 1961-м вышел первый сборник ее стихов "Лирика", через два года — вторая книга, "Кораблик". Следом первая пластинка с песнями Матвеевой. Со знаменитой "Девушкой из харчевни":
- Любви моей ты боялся зря:
- Не так я страшно люблю,
- Мне было довольно видеть тебя,
- Встречать улыбку твою.
В Литинституте, на курсах, Новелла Матвеева встретила будущего мужа, поэта Ивана Киуру. Поженились в 1963-м, прожили вместе 29 лет. Он был ее связным с обыкновенным миром, где она никак не приживалась.
Выпадала из литературного процесса. Не прибилась ни к какому лагерю. Жила отдельно ото всех. Как в детской игре — в своем "домике". Почему?
Да как-то так. Сама не понимала: "От трусости, наверно, от страха. Я человек дикий, вести себя не умею. Мне легко выглядеть смешной. Поэтому стараюсь быть отдельно".
- Новелла Матвеева "Кораблик"/vk.ru
Причислить ее к "бардам"? Клубы авторской песни разбегались по стране — такие страшно модные: в палатках, у костров, и собирались все элитные, идейные романтики. Но слово "барды" для Матвеевой звучало тошнотворно — и напоминало миссис Бардл, помешавшуюся на идее выйти замуж за мистера Пиквика, ну помните, у Диккенса. Нет, Новелла Матвеева предпочитала называть авторов песен "полигимниками", и даже причисляла к ним себя. И все равно была отдельной.
Можно бы назвать ее "шестидесятницей" — ее ведь тоже закружило это время. Но и тут — она опять же выпала. В 1967 году вышла картина "Еще раз про любовь" — в лирической истории был иронический оттенок: молодые технари 60-х искали взаимопонимания с восторженными поэтическими натурами. И потому в кино крикливый юноша читал пародию на Вознесенского, а героиня Татьяны Дорониной пела песню "под Матвееву" с шутливо-издевательским подтекстом: "Я мечтала о морях и кораллах. / Я поесть хотела суп черепаший…" Автором песни в титрах значился другой "шестидесятник", Роберт Рождественский.
Сама же Новелла удивляла приятелей такой причудой: на прогулках с мужем по лесу боялась наступить и уступала дорогу жукам и муравьям. Так что — какой уж черепаший суп.
Слава у нее осталась скромной — как она сама. В семидесятых, говорят, она жила не в бедности, а в нищете. Спасалась дачей на Сходне.
По "Алым парусам" любимого Грина написала пьесу "Предсказание Эгля" с 33 песнями. Где-то ее поставили однажды и забросили на шкаф.
А стихи по-прежнему рождались звонкие и точные, ямбы и хореи целовались: втянешься — и все, пропал.
Доброжелатели читали, цокали: откуда столько радости? Как же так писать — когда ютишься в коммуналке? Как же так, она не в андеграунде, не в постмодернизме и ни в каком другом "духовном" подполье?
Для все это было — "шум повседневности, обидный для меня".
Разлетелись по стране ее "Окраина" и "Капитаны без усов", ее "Страна Дельфиния" и "Фокусник", ее "Цыганка" и "Шарманщик", ее "Песня погонщика мула" и "Ветер".
- Новелла Матвеева "Девушка из харчевни"/vk.ru
Критик Лев Аннинский пытался разгадать ее: "Голосом забывшегося ребенка девочка-сомнамбула поет народу колыбельные песенки, от которых народ просыпается со смутным ощущением, что есть реальность выше и истиннее той, что ревет и хрипит за окнами".
А она давно уж не девочка-сомнамбула — а взрослая, большая поэтесса. Настоящая. Хотя поет, как сказочная Золушка:
- Я раздуваю пушинку огня,
- Пламя бушует и варятся щи,
- Если за печкой не сыщешь меня,
- То уж нигде не ищи…
* * *
В 1992 году она потеряла мужа, поэта Ивана Киуру, через три года погиб помогавший Новелле Матвеевой выплывать в литературном море верный ученик, талантливый помощник, 23-летний Михаил Нодель. Всё это потери были страшные.
Конечно, одиночество. Зимой московская квартира, летом — сходненская дача. Переводила сонеты Шекспира. Волновалась о происходящем в мире.
Новые ее стихи и книга воспоминаний "Мяч, оставшийся в небе" появились лишь к концу 90-х. В них по-прежнему мелькали тени "гениев, изменчивых, как море". Есенин, Лермонтов и силуэт Марины.
И все же это были новые стихи. Что изменилось — да почти что ничего. Прежде был свет рассеянный — теперь стал лазерным лучом. Прежде плыл корабликом — теперь стал прошивать насквозь. Прежде могла иронизировать — теперь ей не до шуток. Вместо того чтобы в общем хоре проклинать историю своей страны, вместо того чтобы подсуетиться, предъявляя счет советской власти (пострадала! ничего не получила!), — Новелла Матвеева снова пошла наперекор.
Наперекор тому, что называется всегда обыкновенной конъюнктурой, подлостью и пошлостью.
Мир погружался в царство пыли, пустоты, всеобщего евростандарта "нуворишской ляпоты". Во всем — в быту, в искусстве, в отношениях, стандартах красоты, в большой и маленькой политике. Новые владельцы мира, новые элиты и бомонды, олигархи выросли из рэкетиров, пустобрехов и фарцовщиков. Шла подлость с пошлостью — как этого не видеть? А не видели. Как подменили всех.
А они — как были, так остались — ей чужды. Ее кораблик из другого моря. Это навсегда.
В 1994-м, когда все бросились пинать Булата Окуджаву за песню, где "Надежда, я вернусь тогда…" ("Сентиментальный марш" - прим.ред.), — он и сам, казалось, был готов покаяться. А Новелла Матвеева написала эссе в защиту песни: "Когда трубач отбой сыграет…". Вчитайтесь, чтоб ее понять.
- Булат Окуджава "Сентиментальный марш" (из к/ф "Застава Ильича", 1964 г., реж. М. Хуциев)/vk.ru
«Эта песня, нынче некоторыми людьми так сурово порицаемая (за то, что они, люди, переменились, а она за ними не поспела), кажется мне сегодня такой же честной, какой была вчера:
- …и комиссары в пыльных шлемах
- склонятся молча надо мной.
Нельзя, чтоб комиссары? Нельзя, чтоб в "пыльных"? Нельзя, чтобы "склонялись", а надо, чтобы так бросили? Господи! Как все это напоминает мне ведущего на той далекой эстраде, которому — "чтобы никаких гитар и никаких песен"!»
Это такое новое фальшивое "общественное мнение" тех, кто никогда и ни во что не верил, кто изобразит любую веру и предаст в любой момент.
"Оно запрещает верить не только каждому в свой идеал, но и в то, что идеалы прежде были! А ведь были! Раз доходило до гибели за них — значит, были. Можно по-всякому относиться к старинному (еще от Кампанеллы идущему) идеалу, но как не заметить, что одни его, этот идеал, последовательно губили, а другие — за него гибли; что между теми и этими была (и осталась!), так сказать, разница?!
…Неужели теперь лишь только если "люди гибнут за металл", они заслуживают сочувствия? Неужели только тогда к ним и склоняться можно?"
Искусство и корысть есть вещи несовместные — вот ее вера. Вот от этой точки все идет, с нее все начинается.
"Поэзия есть область боли / Не за богатых и здоровых — / А за беднейших, за больных".
- И что ни день, нас требует к ноге
- Не то элита, а не то малина,
- Не то разговорившаяся глина,
- Не то иная вещь на букву "г".
В эссе "Почему у нас гениев нет?" она предупреждала:
"Самое необратимое происходит, конечно, с художником, закрывающим глаза на самое вопиющее: на богатство одних и на бедность других… И вот почему (таланты у нас есть, но) гения нет и не может быть".
В ее "Сюжетах на манжетах" много тонких замечаний о тех, кому всегда — тем лучше, чем России хуже.
В 1998 году случилось чудо: вспомнили, что есть такая Новелла Матвеева. В искусстве, с нами, в нашей Родине. Ей неожиданно вручили Пушкинскую премию. Через пять лет, в 2003-м, — дали Государственную.
Кого-то потрясло: как, почему не нам? Кто-то нешуточно взбешен: оценили нового певца империи, ну-ну. Кто-то шипел ей вслед — так вот куда заплыл ее кораблик?
А ничего на самом деле в ней не изменилось. И ее кораблик, как и прежде, шел по летним морям, корчил рожи последним царям, все, что видел, на мачты мотал, делал выводы — сам! Сам свой лоцман, сам свой боцман, сам свой капитан.
Это не он, а море изменилось. Что может море изменить? Ну, например, предательство. "Какое странное море! — / Ни белое, ни голубое... / Такое впечатленье, / Что сдан Севастополь без боя. / Неужто лиходеи / От праведной кары закляты? / Такое впечатленье, / Что крепости — подлостью взяты".
Про Севастополь, русский город, отданный врагу, — это все было неспроста. В 2014 году Новеллу Матвееву поздравляли с 80-летием — многие вокруг нее вдруг стали озираться, спотыкаться: в самоназванных элитах шли большие споры, брали всех на карандаш — кто с "оппозицией", а кто "крымнаш"?
Новелла Николаевна написала им в ответ стихотворение про "оппозицию" — со всей своей бунтарской прямотой: "Скажите ж мне: с какой печали / Их "оппозицией" прозвали? / Не оппозиция, а контра!"
Так же, не колеблясь, написала "Крым. (Чьи-то "мнения")". Стихотворение — пародию на тех, кто "ненавистью пышет к ним, вернувшимся домой". Кто-то мог себя узнать в ее безжалостных портретах: "Перекалился цоколь / Различных адских ламп... — "Вторженье в Севастополь!" — / Скрежещет дама-вамп".
Она по-прежнему жила неприметной внешне, тихой жизнью в своем домике на Сходне.
Она по-прежнему была большим поэтом.
Одни вокруг нее попрятались, другие объясняли "дерзкую позицию" Матвеевой каким-то поэтическим капризом. Подбирали "оправдания" — ладно, мол, большой поэт и настоящий мастер, пусть себе имеет тихо свое мнение. Она же все-таки не изменяет ни традиции литературных "добрых нравов", ни своему (какой ни есть) этическому кодексу. Простим, мол.
Будто бы она нуждалась в чьем-нибудь "прощении" — скорее, им нужна была она.
Хоть между строк у них читалось: посмотрите же, она и в Кремль за премией ходила в тапочках (и многим эта байка нравится) — антр ну: старушка не в себе.
(Примерно так стали писать тогда же и про Юнну Мориц — стиль один).
А просто ей не нравились предатели, мистификаторы и ловкачи. Она и не скрывала, собственно. Таких на свой кораблик не берут.
Она была такая маленькая.
И великан Гулливер в ее стихах был маленький — "игрушкой бробдингнежцев".
Но зато видел то, чего не видит ни один гигант, — "мог разглядеть морщины великанш, / чью красоту считали в Бробдингнеге / вершиной безупречности и неги".
Так что неизвестно, кому лучше. Неизвестно, кто на самом деле больше и крупнее. И кому виднее, главное.
Десять лет назад ее не стало. Кажется, о ней нее вспоминает телевизор, да и песен, кажется, не слышно. И наверное, немногие теперь поймут, о чем это она — и все же, все же:
- И в теплом ветре ловить опять
- То скрипок плач, то литавров медь...
- А что я с этого буду иметь —
- Того тебе не понять!
10 метких замечаний Новеллы Матвеевой
Был бы грех оправдание сыщется.
Расстраивает — значит, не искусство. Руки у людей опускаются — значит, не искусство. Радует? — значит, искусство.
Только реалистом чувств и можно быть в этом мире, где, по-видимому, никак невозможно быть реалистом всего остального.
Упоение — враг анализа.
Благородство, даже испорченное легкомыслием, даже не во всех точностях в себе уточненное, но искреннее и пылкое, тоже может одерживать блестящие победы над временем.
Можно считать порчу концом всего. Однако началом всего порчу считать я отказываюсь.
Один Жорж Санд — мужчина среди всех.
Удивительно, но факт: людей, повторяю, так и тянет, так и манит грозной силой — на меньшее и на худшее, но ведь несет — величаво!.. Словно и не видят, что именно из стремления к наименьшему и наихудшему происходит пошлость.
Даже и встреча с божеством лишь ненадолго делает человека лучше, — будь он взрослый или дитя. Всяк человек хоть немножечко — да факир, потому что умеет быть плохим и хорошим почти одновременно.
Сорваться — эффектнее, чем устоять. Разбить — романтичнее, чем уберечь. Отречься — приятнее, чем настоять. И самая легкая вещь — умереть.
И вдогонку еще — стихи про видимость и суть.
Душа вещей
- Люблю дома, где вещи — не имущество,
- Где вещи легче лодок на причале.
- И не люблю вещей без преимущества
- Волшебного общения с вещами.
- Нет, не в тебе, очаг, твое могущество:
- Хоть весь дровами, точно рот словами,
- Набейся — я и тут не обожгусь еще,
- Не будь огонь посредником меж нами.
- Мне скажут: брось мечты, рисуй действительность;
- Пиши как есть: сапог, подкову, грушу...
- Но есть и у действительности видимость,
- А я ищу под видимостью душу.
- И повторяю всюду и везде:
- Не в соли соль. Гвоздь тоже не в гвозде.
