Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.
Олег Чухонцев отмечает 80-летие

«А этой жизни я еще не прожил…»

8 марта исполняется 80 лет поэту Олегу Чухонцеву

Текст: Дмитрий Шеваров
Фото: Павел Крючков

Всем известна фраза, которую Пушкин в шутку обронил в письме к Вяземскому: «Твои стихи слишком умны… Поэзия должна быть глуповата». Сто лет спустя Ходасевич обратил внимание на контекст этой фразы и прояснил сказанное Пушкиным: «Поэзия должна быть глуповата, но поэту надлежит ум…»

Так и было в России: большой талант, а тем более — гений, предполагал оригинальный, независимый и живой ум. Пушкин, Баратынский, Тютчев были умнейшими людьми своего времени, и их поэзия до сих пор поражает читателя не только гармонией звуков и великодушием, но и красотой и смелостью мысли. В ХХ веке путь мысли стал опасен. Поэзии захотелось быть глуповатой.

Олег Чухонцев — один из тех очень немногих, кто устоял перед страхами, не поддался соблазнам «широкой популярности» и остался томим духовной жаждою, остался поэтом интеллектуального усилия и душевного напряжения. Возможно, именно поэтому Чухонцева отторгает телевидение — он «неформат». Он сложен и не умеет быть глуповатым, как не умели притворяться «доступными широкой аудитории» ушедшие недавно Вячеслав Иванов и Андрей Зализняк.

Огромное (пусть и не всем очевидное) достоинство современной русской поэзии в том, что в ней работает Олег Чухонцев. Рядом с ним стыдно быть расслабленным, суетным и легковесным.

Многие его стихи давно на заветной полке русской классики. Вот одно из таких ушедших в вечность стихотворений Олега Чухонцева. Сейчас, в дни Великого поста, оно ложится на душу, как никакое другое.

…и дверь впотьмах привычную толкнул, 
а там и свет чужой, и странный гул —  
куда я? Где? — и с дикою догадкой 
застолье оглядел невдалеке, 
попятился — и щелкнуло в замке. 
И вот стою. И ручка под лопаткой.

А рядом шум, и гости за столом. 
И подошел отец, сказал: — Пойдем. 
Сюда, куда пришел, не опоздаешь. 
Здесь все свои. — И место указал. 
— Но ты же умер! — я ему сказал. 
А он: — Не говори, чего не знаешь.

Он сел, и я окинул стол с вином,
где круглый лук сочился в заливном
и маслянился мозговой горошек,
и мысль пронзила: это скорбный сход,
когда я увидал блины и мед
и холодец из поросячьих ножек.

Они сидели как одна семья,
в одних летах отцы и сыновья,
и я узнал их, внове узнавая,
и вздрогнул, и стакан застыл в руке:
я мать свою увидел в уголке,
она мне улыбнулась как живая.

В углу, с железной миской как всегда,
она сидела, странно молода,
и улыбалась про себя, но пятна
в подглазьях проступали все ясней,
как будто жить грозило ей — а ей
так не хотелось уходить обратно.

И я сказал: — Не ты со мной сейчас, 
не вы со мной, но помысел о вас. 
Но я приду — и ты, отец, вернешься 
под этот свет, и ты вернешься, мать! 
— Не говори, чего не можешь знать, —  
услышал я, — узнаешь — содрогнешься.

И встали все, подняв на посошок. 
И я хотел подняться, но не мог. 
Хотел, хотел — но двери распахнулись, 
как в лифте, распахнулись и сошлись, 
и то ли вниз куда-то, то ли ввысь, 
быстрей, быстрей — и слезы навернулись.

И всех как смыло. Всех до одного. 
Глаза поднял — а рядом никого, 
ни матери с отцом, ни поминанья, 
лишь я один, да жизнь моя при мне, 
да острый холодок на самом дне —  
сознанье смерти или смерть сознанья.

И прожитому я подвел черту, 
жизнь разделив на эту и на ту, 
и полужизни опыт подытожил: 
та жизнь была беспечна и легка, 
легка, беспечна, молода, горька, 
а этой жизни я еще не прожил.

1975 год

ПРЯМАЯ РЕЧЬ
Я сформировался этим допотопным миром — Павловским Посадом… Я еще и историк — внутри, что ли, — я очень ценю все прочное это пространство, всякое место, в котором жил, но и безмерное — Россию, всю — необуженную.
(Из беседы Олега Чухонцева с Дмитрием Шеваровым)

Просмотры: 427
09.03.2018

Другие материалы проекта ‹В этот день родились›:

Подписка на новости в Все города Подписаться

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ