Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.
Мои_любимые_поэты_Лев_Гумилев

Лев Гумилев. 1 октября

Милого сына васильковые очи. Самые мои поэты, или Мой «роман» со стихами

Текст: Дмитрий Шеваров
Коллаж: ГодЛитературы.РФ
Фото предоставлены автором

Будь среди наших современников Дюма или Жюль Верн — какой роман он написал бы о Льве Гумилеве! И ведь ничего не надо выдумывать.

Прелюдия

Когда мерещатся
чугунная ограда,
И пробегающих трамваев
огоньки,
И запах листьев из ночного сада,
И темный блеск
встревоженной реки,
И теплое, осеннее ненастье
На мостовой, средь
искристых камней —
Мне кажется, что нет
иного счастья,
Чем помнить
Город юности моей.
Мне кажется…
Нет, я уверен в этом!
Что тщетны грани верст
и грани лет,
Что улица, увенчанная светом,
Рождает мой давнишний
силуэт.
Что тень моя видна на
серых зданьях,
Мой след блестит
на искристых камнях.
Как Город жив
в моих воспоминаньях,
Так тень моя жива в его тенях!
Лев Гумилев, 1942 г., Норильский лагерь


Сын великих поэтов Анны АхматовойиНиколая Гумилева. Лагерник, который, чтобы заслужить отправку на фронт, открывает большое месторождение железа на Нижней Тунгуске.


«Я попросил — как в благодарность — отпустить меня в армию. Начальство долго колебалось, но потом отпустили…» Воевал в зенитной артиллерии. Когда наши вышли к Одеру, рядовой 1386-го полка 31-й дивизии Лев Гумилев прочитал однополчанам стихи Гете на языке оригинала: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой!» Поняли не все. Тогда он прочитал свои, только накануне им сочиненные:

Мы шли дорогой русской славы,
Мы шли грозой чужой земле,
И лик истерзанной Варшавы,
Мелькнув,
исчез в январской мгле…

Потом был штурм Зееловских высот, Победа, возвращение домой. И опять арест и новый срок. Теперь известно, как хлопотала о нем мать, на какие унижения она шла, но освободили Льва Гумилева одним из последних политических — только в конце мая 1956 года.

И вот каким может быть сопротивление злой судьбе: вопреки всему он достиг вершин науки. Его имя сегодня носит Евразийский университет в Астане. Историк, географ, этнограф. Единственный в своем роде ученый-поэт. Не потому, что писал стихи (стихи писали многие выдающиеся ученые), а потому, что


его работы построены по законам поэтического текста. Так легче было запомнить придуманное в заключении,


где часто у него не было ни бумаги, ни карандаша. Свою знаменитую теорию пассионарности он придумал в «Крестах». «Если для тебя что-либо интересно, — вспоминал Лев Николаевич, — то обстоятельства и обстановка не помеха. Думать ведь можно везде».

Под присмотром органов Лев Николаевич жил вплоть до 1986 года. Уезжая из дома, оставлял на рабочем столе записку: «Начальник! Шмоная, книг не кради, а рукописи клади на место. Л. Гумилев».

Родился Лев Николаевич Гумилев в Петербурге, но больше любил его пригороды. В анкетах писал, что родился в Царском Селе. А отчизной своей почитал скромный и тихий городок Бежецк. Здесь, у бабушки Анны Ивановны, он провел детство, пошел в школу. На Рождество 1921 года в Бежецк приехала навестить сына Анна Андреевна Ахматова.

Там белые церкви и звонкий,
светящийся лед.
Там милого сына цветут
васильковые очи…

В 1986 году Лев Николаевич выступил на вечере, посвященном Николаю Гумилеву и Анне Ахматовой, с научным сообщением. По сути, это был не доклад, а последний поклон местам детства и отрочества. «Это ополье, всхолмленная местность, глубокие овраги… Прекрасная речка Остречина, в которой мы все купались, — очень маленькая речка… Этим воздухом дышал и воспитался, потому я его люблю. Но вы скажете, что это, в конце концов, ваше личное дело, а зачем он нужен нам? А потому, что этот якобы скучный ландшафт… эти луга, покрытые цветами, васильки во ржи, незабудки у водоемов, желтые купальницы — они некрасивые цветы, но они очень идут к этому ландшафту… Они дают возможность того сосредоточения, которое необходимо для того, чтобы отвлечься на избранную тему… Ничто не отвлекало. Все было привычно, и потому — прекрасно…»

Мои-любимые-поэты.-МартВечер теплый и тихий
в родимой стране
Почему-то сегодня
припомнился мне.
Теплый вечер чуть трогал
вершины берез.
Пестрый луг в предзакатном
сиянии цвел,
И звенели на воздухе
крылья стрекоз,
И блестели тела
пролетающих пчел…

Мемуары

Льву молодому от Льва старого

…Зайдя в занесенный снегом барак, я увидел согбенную фигуру заросшего бородой старика, поддерживавшего огонь в печке. Это был Гумилев. «Старику» в тот год исполнилось 38 лет. Нам не понадобилось много времени, чтобы окунуться друг в друга. Наверное, это произошло и потому, что оба мы были еще молоды и с разницей в возрасте всего в 14 лет. И потому, что он сразу рассказал о том, как мой отец, ректор Ленинградского университета, вопреки яростному сопротивлению властей, дал ему возможность перед последним, четвертым арестом защитить кандидатскую, а для меня, только что отца потерявшего, теплые слова о нем были дороже всего.

Этот срок Гумилев отбывал уже дипломированным ученым и мог при случае, говоря по-лагерному, «хилять под старичка профессора». Впрочем, прошлые звания не избавляли в лагере от тяжелой работы, страшного голода, полного бесправия, и для Гумилева спасительная, хотя бы от холода, должность при печке была большой удачей в его борьбе за выживание.

Одно время наши нары находились одни над другими, и мы со Львом Николаевичем обсуждали все вопросы бытия — от космоса и власти до перспектив нашего выживания. Это был постоянный диалог, в какой-то степени на равных. Не то чтобы я знал столько же, как он, — уровень Гумилева, его феноменальной памяти, знания истории, этнографии, литературы (именно от него я впервые услышал множество стихов поэтов, о которых и не слышал) до сих пор для многих недостижим. Но дело в том, что он и сам слушал нас, приходил советоваться — например, о том, что ему делать, выйдя на свободу, стоит ли заниматься его теорией этногенеза, есть ли у нее перспективы.

— По-моему, путь у вас один — защищаться, получать кафедру и готовить учеников, — что-то в таком роде отвечал ему я. — Будет шанс, что ваши идеи не погибнут.

Видимо, этот разговор запал в душу Гумилева, и через много лет, вручая мне «Этногенез и биосфера Земли», он написал на титульном листе: «Дорогому молодому Льву от Льва старого, облезлого, на память о годах рождения этой книги. Ваш совет выполнен: автор освободился, защитил две докторские, 25 лет читал курс в Университете и, наконец, выпустил сию книгу. Итак, она рождалась 40 лет. Л. Гумилев».

Из воспоминаний солагерника Л.Н. Гумилева, ученого и публициста Льва Вознесенского 

 

Оригинал статьи: «Российская газета»  

03.10.2019

Просмотры: 0

Другие материалы проекта ‹Мои любимые поэты›:

Подписка на новости в Все города Подписаться

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ