Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.

Оседлавший Конька

Современные мысли по случаю двухсотлетия со дня рождения Петра Ершова

Текст: Лев Аннинский
Фото: иллюстрация Д. Дмитриева с сайта gallery.ru

Дата рождения известна: шестой день месяца апреля двести лет тому назад. Место рождения менее известно. Биографы не копаются в заставах Ишимского уезда (тем более что чиновник-отец по нуждам службы часто меняет адреса) — место рождения отпрыска станут определять в его жизнеописаниях глобально-значимо и анкетно безошибочно: уроженец Сибири.

Вообще-то семейство мечтает о более престижных местах. Перебирается в Тобольск. Потом, наконец, в Санкт-Петербург. Это определяет судьбу юного Ершова: ему как раз 16 лет, и его вместе с братом зачисляют в столичный университет — учиться филологии и юриспруденции…

А ТАМ-ТО И ЖДЕТ ЕГО ТОТ САМЫЙ СУДЬБОНОСНЫЙ КОНЕК…
Надо его только оседлать.

В 1834 году юный студиозус пишет курсовую работу — стилизацию народной сказки под титлом «Конек-Горбунок». Подает профессору Плетневу. Тот читает. Сначала про себя. Потом курсу, в рядах которого сидит автор. И тоже слушает — то ли свое сочинение, то ли запись подслушанных в народе сказок…

Успех — феноменальный! Публикация в журнале «Библиотека для чтения»! Полдюжины отдельных изданий, одно за другим!

На крыльях успеха выпускник университета возвращается в Тобольск, рассчитывая заняться литературной и просветительской деятельностью: успех «Конька-Горбунка» обеспечивает и спрос, и безбедное существование…

И что же?

Судьба (счастливая? несчастная? обманчивая?) определяет Ершова в местную гимназию — и он честно вкалывает там сначала учителем, потом инспектором, потом директором — до своей отставки, после которой вплоть до смерти (в 1869 году) продолжает публиковать новые опусы — без всякого заметного резонанса. Жизнь кончает тихо и безвестно… если не считать того, что Конек продолжает триумфальную скачку в умах и чувствах россиян.

Эта скачка и есть то чудо, которое ввело ее автора в золотой фонд российской словесности и снискало ему любовь читателей на столетия вперед…

А стоит у истоков чуда мифическим (в смысле: таинственным) образом — Александр Сергеевич Пушкин, которому Петр Александрович Плетнев показывает сочинение своего подопечного студента.

Оценки Пушкина ловят на слух, передают из уст в уста, уточняют, оспаривают:

«Теперь этот род сочинений можно мне и оставить…» (Точно: после 1834 года — оставил, но вряд ли только из-за «Горбунка». — Л. А.).

«Этот Ершов владеет русским стихом, точно своим крепостным мужиком». (Шутит? В Сибири крепостных нет. — Л. А.).

Шутки шутками, но конь легенды скачет! А что, если Пушкин не просто похвалил дебютанта, а прочел при нем его опус? А что, если кое-что и подсказал? А что, если и вписал кое-что в «Конька-Горбунка»?

Но сейчас более существенным мне кажется другой вопрос: почему сказка воспринята с таким восторгом миллионами читателей, которые отдали ее своим детям (хотя написана — для взрослых), почему второе столетие читается как откровение русской души — независимо от того, кто нашел слова: великий классик или начинающий студент?

ЧТО ТАИТСЯ В ЭТОМ ТЕКСТЕ, С ПЕРВЫХ СТРОК ЗАПАДАЮЩЕМ В ПАМЯТЬ?
«За горами, за лесами, за широкими морями, не на небе — на земле жил старик в одном селе. У старинушки три сына: старший умный был детина, средний сын и так и сяк, младший вовсе был дурак…»

Оставим лукавую неопределенность «прописки» (то ли на небе, то ли на земле), но почему сразу — дурак?

Да потому, что в тылу у «дурака» всегда — брат, могучий умница, который прикроет в случае чего…

А если «случай чего» как раз и таит загадку русской реальности, что оборачивается «и так и сяк»? «Так» — как восприняли сказку миллионы читателей. И «сяк» — как воспринял отвергший ее неистовый Виссарион?

«Было время, когда наши поэты, даровитые и бездарные, лезли из кожи вон, чтобы попасть в классики, и из сил выбивались украшать природу искусством; употребить какое-нибудь простонародное слово или выражение, а тем более заимствовать сюжет сочинения из народной жизни, не исказив его пошлым облагорожением, значило потерять навеки славу хорошего писателя. Теперь другое время; теперь все хотят быть народными; ищут с жадностию всего грязного, сального и дегтярного; доходят до того, что презирают здравый смысл, и все это во имя народности…»

Прозрачная параллель с Далем выводит Ершова на совершенно невообразимый уровень — не по масштабу (тут резонанс сравним), а по существу вклада. «Толковый» словарь Даля и «бестолковая» сказка Ершова — в разных краях словесности. Но — одной словесности и одной реальности.

Но Белинский не хочет всматриваться:

«…О сказке г. Ершова — нечего и говорить. Она написана очень не дурными стихами, но, по вышеизложенным причинам, не имеет не только никакого художественного достоинства, но даже и достоинства забавного фарса. Говорят, что г. Ершов молодой человек с талантом; не думаю, ибо истинный талант начинает не с попыток и подделок, а с созданий, часто нелепых и чудовищных, но всегда пламенных и, в особенности, свободных от всякой стеснительной системы или заранее предположенной цели…»

Ничего не навевает?

Ломоносов и Тредиаковский учтиво полемизировали, отдав все срамное на откуп бесстыдному Баркову. «Другое время» с поисками сального и дегтярного — это уже времена Белинского. И сейчас — не оно ли вновь наступило? Когда на месте героики упоенно развлекается самозабвенная попса?

Может, умопомрачительную смену российских эпох чует и отвергает неистовый критик? Да он ли один? Не это ли чует Кольцов при мысли о том, что богатырская голова русского исполина может скатиться с плеч от соломинки (в три дня! — причитает Розанов в Октябрьские дни… В три дня, — причитаем и мы, провожая в небытие канувший Советский Союз).

Два горбика, меж которыми держится на своем коньке умный русский «дурак», — не тот же ли образ неизбывной «сдвоенности»? Не тут ли — тайна зоркости сибирского студиозуса, попавшего в столичную реальность и учуявшего эту реальность с такой ирреальной стороны, которую Белинский знать не хочет и со страхом отвергает?

Откуда страх-то?

А — «чтобы не было содому, ни давёжа, ни погрому, и чтобы никой урод не обманывал народ!»

Ведь урод — тот, что возлежит в столице, — не кто иной, как царь-батюшка…

Вот только столица та — игрушечная, не в центре мироздания, а тут, «недалёко от села»; мироздание — море-окиян, не всамделишный; в нем поперек пути лежит родная страна под названием «Рыба-кит», вся истыканная, изрытая, зачем-то проглотившая кучу соседей, попутно и для нее надо бы выпросить прощения у судьбы. Но цель куда как попроще, очередная услуга царю, который дурит не хуже нашего героя.

НЕИЗБЫВНЫЙ АБСУРД ПРОСВЕЧИВАЕТ СКВОЗЬ СКАЧКУ БЫТИЯ
Сев на своего Конька, герой добывает царю девицу; девица оказывается тощей дурнушкой (тьфу! Не за что ухватиться!); однако для успешного сватовства ищут знатока («Ерша-гуляку» — в этом имени Ершов особенно трогателен); сводят царя и невесту (авось потолстеет!), и тут очередной абсурд: ей — пятнадцать, она за царя-старика идти не хочет; однако «бочки с фряжским» делают свое дело: напившийся народ дерет глотки, поздравляя царя с законным браком…

Что имеет повествователь с этого дуроломства? Да ни капли! «По усам бежало, в рот не попало». Неизбывный абсурд просвечивает сквозь скачку бытия, требующего изумительно прозорливой дурости от седока. Который уже почти два века все седлает, седлает Конька для бесконечных подвигов.

Ссылка по теме:
Оригинал статьи «Оседлавший Конька» — журнал «Родина» № 315 (3)

12.03.2015

Просмотры: 0

Другие материалы проекта ‹Конек-Горбунок›:

Подписка на новости в Все города Подписаться

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ