Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.

Магическое дыхательное знание. Виктор Кривулин

9 июля 1944 года родился Виктор Борисович Кривулин

Текст: Андрей Цунский
Фото: stihiya.org

Автор нескольких десятков поэтических сборников, вице-президент питерского ПЕН-клуба, один из столпов неофициальной литературы. В 70-е годы выпускал запрещенные самиздатовские журналы «37» и «Северная почта», организовал подпольный семинар «Культура начала века и современное сознание»… Заслуг и дел Виктора Кривулина и не перечесть. А начиналось все так.

Удивительное происшествие случилось однажды в приемной комиссии филологического факультета ЛГУ им. Жданова. Абитуриент, сдавший все экзамены на пятерки, — не прошел по конкурсу из-за «среднего балла» в школьном аттестате. Казалось бы — вопрос исчерпан. Но в приемную комиссию ворвался отставной офицер-фронтовик, не желавший понимать, как человек, сдавший все на «отлично», не может быть принят в университет, и устроил скандал, гремя орденами, медалями и палкой, на которую опирался. Дело свели к компромиссу — нового студента приняли не на итальянское, а на английское отделение филфака. Так, благодаря крутости характера своего отца в ЛГУ появился Виктор Кривулин. Но с английского отделения вскоре перевелся на русское.

Он мечтал поступить «… на итальянское отделение филфака с единственной целью: прочесть „Божественную комедию“ на языке оригинала. Цель эта до сих пор не достигнута… Как бы то ни было, закончил я уже русское отделение (дипломная работа по Иннокентию Анненскому). Стихи пишу, сколько себя помню, но серьезно относиться к ним стал только после 1970 года, когда за чтением Баратынского (Боратынского?) посетило меня, если так можно выразиться, формообразующее озарение — и я как бы обрел магическое дыхательное знание собственной, уникальной интонации, неповторимой, как отпечатки пальцев», — писал Кривулин в своей короткой автобиографии. Она начиналась со слов:

«О себе писать стыдно, и, тем не менее, я всю сознательную жизнь этим занимаюсь, избрав медитативную элегию в качестве преимущественного жанра, может быть, потому, что в других разновидностях словесной деятельности „я“ пишущего не так существенно».

Что это? Своеобразный поэтический солипсизм или мегаломания, неимоверная самовлюбленность? Нет. «Я» пишущего для Кривулина — это и бумага, и чернила. И совесть, и ответственность. И искренность — и щедро, скоротечно израсходованный материал. «Это поэзия, причастность к жизни языка, участие в жизни, творящей жизнь. <...> Поэт, в отличие от идеолога, не склонен к хирургическим экспериментам с живой тканью времени. Его активность по сути своей пассивна, жертвенна, причем поэт выступает как жертва и по отношению к языку, на котором изъясняется».

Возможно ль жить, не положив границы
меж холодом и хрупкой кожей рук?
Страдательная роль певца и очевидца —
озноб души распространять вокруг.

Кто вовлечен в игру — столбами соляными
застыли при обочине шоссе,
но кто промчался — исчезает в дыме
ступицей, искривленной в колесе.

Был ли Кривулин диссидентом, антисоветским деятелем? Нет. Он принадлежал к той редчайшей породе людей, которые соотносят себя не с режимами, а с Историей. Поэт Виктор Кривулин поставил один из самых болезненных и саморазрушительных экспериментов: предметом его исследования стал он сам. Ни в коем случае не театральное «я в предлагаемых обстоятельствах», а «Я в объективной реальности, растянутой в истории».

Он был знаком с Ахматовой — но не входил в круг ее приближенных. Его отец приятельствовал с Александром Фадеевым — но Кривулин не нуждался в высокопоставленных знакомых… Будучи не только поэтом, но и теоретиком, он не видит причины ориентироваться на признанные авторитеты. «Властителям дум оставлена демонстрационная функция. Все они думали, что они говорят в первую очередь о настоящем, но настоящего этого так и не наступило, — и все они ороговели в своем настоящем. Если бы они окаменели — были бы спасены! Но они только ороговели, окостенели, заизвестковались — и крошатся».

На рубеже 60–70-х годов возникла цела группа литераторов, многие из них уже считаются классиками — Елена Шварц. Аркадий Драгомощенко, Сергей Стратановский, которым не находилось места ни в рамках яростного антисоветского «диссидентства», ни в рамках социалистического реализма. Появился новый тип самиздата — не диссидентского, а вынужденного — не печатают, вот и приходится печатать себя самим. Кривулин — наглядный тому пример. Появились не только свои самиздатовские журналы, но и свои премии. Сейчас литераторы с гордостью вставляют в свои «куррикулюм витэ»: «Лауреат премии Андрея Белого», а первым ее лауреатом оказался именно Виктор Кривулин. Тогда она была лишена всякого пафоса и скорее носила характер литературной игры: ее учредили в1978 году члены редакции ленинградского самиздатского литературного журнала «Часы». Премия присуждалась по трем номинациям: стихи, проза и критика, а материальным выражением ее был (и остается по сю пору) один рубль, бутылка водки (бутылку тогда называли «белой») и яблоко в качестве закуски.

Не становясь во фронду режиму (режим сам решил наброситься на творчество молодых писателей и поэтов, старавшихся писать не о нем), литераторы питерского самиздата не были чужды ни серьезной поэтической работы, ни теоретического осмысления, ни необходимой для процесса литературной игры. Они по-своему возродили идею «Обезволпала» Алексея Ремизова («Обезьяньей Великой и Вольной палаты») назвав свои собрания «шимпозиумами», дав каждому прозвище. Играли в острое буриме, где поэту могли предложить написать «серьезное» стихотворение с обязательным использованием рифмы «кровь — любовь». А в то же время писались и серьезнейшие критические исследования, и критика, — так Кривулин писал о Твардовском, причем с большим уважением, характеризуя его писательский труд, как «неизлечимо, смертельно больная совесть».

Но в несвободном обществе власть, имея дело со свободным художником, непременно оказывается в дурацком положении. Историк и писатель Вячеслав Долинин оказался в тюрьме по политической статье. Кривулин писать ему нисколько не боялся. Но цензорша не выдала как-то кривулинское письмо адресату. Вот как вспоминает сам Долинин:

« — Вот письмо из Ленинграда от гражданина Кривулина.
— Дайте его мне.
— Не могу, здесь стихи.
— Гуманные советские законы не запрещают поэтам писать стихи.
— Да, наши законы гуманны.
— Поэтому я здесь и нахожусь.
— Напрасно иронизируете. Такие стихи я не могу вам выдать.
— Почему же?
— В этих стихах понять ничего невозможно. Здесь сплошные условности в тексте. Это шифровка, а не стихи».

Смешно? Да уж, до слез.

А вот строки Долинина о Кривулине-поэте:
«Мне он кажется самым петербургским поэтом нашего времени. В стихах Кривулина всегда живут, но не всегда названы по имени, исторический Петербург, бледная природа Ингрии, холодные пространства Финского залива и Балтийского моря. В этих стихах Нева вслед за обломками льда несет отражения мостов и набережных, дворцов и колоколен».

Вдова поэта Наталья Ковалева (Натали Валье) вспоминает Кривулина так: «Он, как ребенок, откликался на все новое, и это притягивало окружающих. Когда вокруг все мертвеет, грустнеет, кажется, что ничего нет, тянешься к живому и яркому. Вот он такой и был. Человек-праздник, человек-миф, мальчик с дудочкой. Его стихи были только частью его — его существования, его обаяния, его живого отклика, и удивительной интуиции. Но для него-то стихи были главным».

Известна фраза Гертруды Стайн о поколении Хэмингуэя — «Все вы потерянное поколение». Свое поколение Кривулин назвал «пропущенным». В 90-е страна бросилась читать то, что не давали из запрещенного, из заграничного, на тех, кто рядом, не оставалось времени, – а они были! И оказались почти забытыми. «Поколением дворников и сторожей».

Вон их, поэтов, куда занесло!
Пекло словесное — в недрах котелен
Гул — да не пчельник, и луг — да не зелен.
Темное утилизованное тепло.
Что ж, не такой ли работы хотели?
Наперекор бытию, бытованью назло —
Это ли не поэтическое ремесло?
Это ль не Логос безумный в обыденном деле?
Нижние силы в жилища по трубам гоня,
Строчку за строчкой сжигая в журналах,
Письмоводители, дети Огня,
Наималейшие среди малых, —
Место нашли наконец — в теплотворных подвалах,
И захлебнулась горючая их болтовня!

Но не таков Петербург, чтобы забыть поэтов, которых любил. Уже пошли переиздания, и многие знают строки Кривулина наизусть. И те, кто неравнодушно читают культуру своей страны, не пропустят страниц этого поколения.

08.07.2015

Просмотры: 0

Другие материалы проекта ‹В этот день родились›:

Подписка на новости в Все города Подписаться

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ