Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.
Алексей Варламов интервью с Павлом Басинским

Беги, Павлик, беги!

Писатель Алексей Варламов о своем новом романе, советском «застое» и юбилее Солженицына

Текст: Павел Басинский/РГ
Фото: Анна Исакова/Пресс-служба Госдумы РФ/ТАСС

В издательстве АСТ (Редакция Елены Шубиной) выходит новый роман известного прозаика, а сейчас и ректора Литературного института Алексея Варламова «Душа моя Павел», ранее опубликованный в журнале «Октябрь». Начало 80-х годов ХХ века, абитуриенты и студенты первого курса МГУ, отправленные на знаменитую советскую «картошку»… Какие умонастроения были у этих юных людей, начало профессиональной деятельности которых как раз пришлось на развал СССР? Что они думали, о чем мечтали?

Я с наслаждением читал твой роман! До боли мне знакомые идеологические тренды советского «застоя»: «евреи» и «русопяты», анекдоты про Брежнева, КПСС, смелые в своем кругу, маниакальные поиски стукачей в своем же кругу… Ты был на картошке от МГУ под Можайском, я под Волоколамском от Литературного института, который ты сейчас возглавляешь. И там было то же самое. Думаю, у этого романа должно быть много благодарных читателей. Но… Помню твою повесть в «Знамени» в начале 90-х «Здравствуй, князь!». Мальчик из северной глубинки приехал покорять Москву, те же 80-е годы, филфак, сопротивление «режиму», споры между студентами… Название — цитата из Пушкина, как и «Душа моя Павел». Ты что-то не договорил двадцать пять лет назад?

Алексей Варламов: У меня с романом вышла в высшей степени странная история. Я быстро, играючи его написал и был готов нести в издательство, но вдруг почувствовал, что текст меня не отпускает. Каждый день в течение многих месяцев я находил, вычеркивал, добавлял что-то новое… И даже сейчас, когда он опубликован, мне все равно хочется его дописывать. Что касается «Здравствуй, князь!», «Душа моя Павел» в каком-то смысле попытка диалога, спора с «Князем», и герой той давней «сентиментальной истории» эпизодически появляется в нынешнем романе, но он Павлика Непомилуева не узнаёт. Не могу сказать, почему, но не узнает и точка, хотя тот-то его помнит прекрасно. И диалога нет. Возможно, это происходит от того, что мы легко можем вернуться в прошлое и попытаться вспомнить его, но способны ли узнать самих себя, если нам вдруг покажут, что с нами станется через двадцать пять лет? Разница между двумя северными мальчиками, приехавшими из глубинки «покорять» Москву, это в том числе и разница между мной нынешним и тогдашним. И если с советской системой для меня в ту пору все было ясно и я был готов, как Саввушка из «Князя», ее клеймить, проклинать, мечтать о том, что она однажды сгинет, то теперь хочу просто ее понять и… сказать ей спасибо.


Жизнь ли изменилась, мои ли представления о ней, но не склонен я судить прошлое и называть его безвременьем,


хотя с удовольствием пишу и о тех, кто на него яростно нападал, и о тех, кто не менее яростно защищал.

Твой герой, Павлик, в конце романа куда-то «бежит». Куда ж он бежит? Пора бы уже и добежать… Я так понял, что Непомилуев — совокупная душа всего советского народа, той самой новой «общности», по сути новой «интернациональной нации», сейчас забытой, но существующей как некий оскорбленный призрак, который еще себя покажет. В конце романа наставник Павлика, генерал из закрытого научного военного городка, говорит: ты послан в Москву нами, ты наше «целеполагание». Не понял. Переведи…

Алексей Варламов: Я интуитивно чувствую, что опекун моего главного героя должен сказать ему в напутствие именно эти слова. Он как будто стремится продвинуть, забросить сына погибшего друга как можно дальше и выше, потому что


Павлик — это их оправдание, осуществившаяся мечта, удавшийся советский человек.


Павлик инфантилен, но добр душою, чист, свободен и, как блоковский скиф, сзывает изверившуюся, разваливающуюся, изъеденную лицемерием страну на братский пир труда и мира. Он дает ей последний шанс, не догадываясь о том, что его все равно не послушают и ему еще придется пережить распад его возлюбленной Родины и сокращение прекрасной географической карты, которую он выучил наизусть и повсюду с собой таскает. В противовес антиутопиям, обращенным в будущее, я пытался написать утопию о прошлом.

Один из критиков написал, что название «Душа моя Павел» нужно понимать буквально. Так?

Алексей Варламов: Ну нет, с этим я едва ли соглашусь. Моя душа такой цельной и прекраснодушной, прости за тавтологию, не была, и скепсиса, разочарования, недоверия, обид в ней было много, да и сейчас остается.

Есть мнение, что форма традиционного романа «устала». Время другое, новый язык, новые ритмы, новые медиа. Мне тоже иногда кажется, что русская литература заперлась в комнате и отказывается проветривать помещение — не дай бог рукописи сквозняком со стола сдует…

Алексей Варламов: Я стойко придерживаюсь мнения, что люди пишут не «зачем», а «почему». Волнует их что-то, вот они и пытаются перевести свою тревогу в слова, у кого как получается. И я пишу, как мне пишется, и если при этом получается уставший или устаревший по форме социально-психологический роман, значит, так тому и быть. И потом все новое и так неизбежно входит в нашу кровь. Мы все своим временем отравлены, а намеренно что-то выдумывать, пользоваться искусственными приемами — какой в этом прок?

В декабре будем отмечать 100-летие Александра Исаевича Солженицына. Сейчас происходит оголтелая травля Солженицына в соцсетях как «изменника Родины», «разрушителя СССР». В твоем романе Непомилуеву дают прочитать «Архипелаг ГУЛАГ» под обложкой «Острова сокровищ» (иронию оценил!). И его советская «душа» испытывает когнитивный диссонанс…

Алексей Варламов: Если ты помнишь, моему «дремучему» герою был выдан деканский блокнот для записи новых слов. Эти он обязательно запишет…

…С одной стороны, Павлик оскорблен за историю своей страны, с другой — не может не признать правды автора, что для него мучительно. Но это начало 80-х, когда Павлику 19 лет. А сегодня он что думает об авторе «ГУЛАГа»? При всей его симпатичности я могу представить его в фейсбуке и как он Солженицына проклинает и Сталина даже не оправдывает, а взывает: «О, великий и ужасный Сталин, вернись, наведи порядок в моей стране! О, наш Моисей, мы заблудились в пустыне!»

Алексей Варламов: Я очень люблю Солженицына и всегда любил. Когда прочитал «Матренин двор», «Один день Ивана Денисовича», «Теленка», а потом и «Архипелаг ГУЛАГ», и «Красное колесо». Мне солженицынская интонация нравится, его стиль, язык, выразительность. Считаю его дивным писателем, восхищаюсь его мужеством, глубоким и органическим чувством Родины, откуда он в отличие от многих диссидентов никогда не хотел уезжать. И мне грустно, что против него сегодня столько злобы и агрессии. А главное — лжи. Ну ладно, не согласны, спорьте, но зачем карты-то под столом передергивать?


Мне очень хочется верить, что мой герой, что бы с ним ни произошло, куда бы он ни добежал, не утратит ни врожденной чести, ни честности.


Павлик пушкинского склада человек и пушкинских держится правил. А невозможно любить Пушкина
и призывать Сталина. Потому что, как Пушкин написал в альбом Павлу Вяземскому, сыну поэта Петра Вяземского: «Душа моя Павел, Держись моих правил: Люби то-то, то-то, Не делай того-то…» Кажется, все ясно.

Алексей Толстой и Михаил Булгаков: вражда и дружба

Варламов за перевод чиновничьего языка на живой русский

О природе людей. К дню рождения Пришвина


 

Просмотры: 440
05.04.2018

Другие материалы раздела ‹Публикации›:

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ