Интервью: Михаил Визель
Как вообще проходит работа с искусственным интеллектом? Как работает писатель, мы себе более-менее представляем. Может быть, романтизируя, но тем не менее: писатель сидит за столом или стоит, как в случае с Гоголем, за конторкой. Перед ним лист бумаги; а если это писатель нон-фикшн – то еще и какие-то справочники, словари, выписки, тома с закладками. И он всё это через свою голову пропускает и выводит на бумагу – пером, карандашом, на пишущей машинке или на компьютере. Вот он – и тот «чистый лист», на котором возникает его новый текст. Как это происходит в случае работы с искусственным интеллектом?
Владислав Отрошенко: Когда мы стали работать с машиной, поскольку у меня есть опыт работы в кино – я писал сценарии по своим книгам, по роману «Приложение к фотоальбому», по роману «Драма снежной ночи» о Сухово-Кобылине, – я вдруг понял, что это очень похоже на работу над фильмом. Во-первых, работает большая команда. В эту команду входят инженеры, лингвисты, исторические лингвисты, литературоведы, писатели – люди разных профессий, объединённые для того, чтобы сделать некий культурный продукт.
И самое главное сходство с кино: прежде чем машина начала работать, для неё нужно было написать поэпизодный план. Причём я писал такие планы и для фильмов про Сухово-Кобылина, и для «Приложения к фотоальбому». Выглядит он примерно так же: нет развёрнутых диалогов, но есть определённые эпизоды. Только здесь эти эпизоды называются «запросами». Создаётся общая идея, общая концепция и даются эпизоды – как в кино. Только не «эпизод 1, эпизод 2», а «запрос 1, запрос 2». Например: «Опиши сцену, как Чичиков въезжает в некий южнорусский город, куда он попадает, сбежав из губернского города N, где его разоблачили как скупщика мёртвых душ».
Михаил Визель: Ты просто вводишь в окошко запросов такую фразу? И сколько он выдаёт текста по этой короткой фразе?
Владислав Отрошенко: Ты задаёшь эпизод. «Чичиков въезжает в город, опиши, как он въезжает, какие картины города видит, опиши нравы жителей». В этом эпизоде - допустим, въезд Чичикова в новый город - машине ставится задача не просто сказать, что он въехал, а передать атмосферу города, немного рассказать о нём, о характере жителей, о сплетнях, которые предваряли въезд. То есть это большой повествовательный эпизод, и машина должна его разворачивать. Так задаётся каждый эпизод.
Михаил Визель: Ты печатаешь запрос в окошке ГигаЧата, он обрабатывает и печатает ответ?
Владислав Отрошенко: Технически это выглядит так: он выдаёт некий текст, и, допустим, он нам не нравится. Я был арт-куратором – мне было важно, чтобы повествование было гармоничным, логичным, соответствовало замыслу. Но нас была целая команда, отвечающая «за искусство». И когда машина выдавала нечто не удовлетворяющее запросу, ей возвращали назад и говорили, что не так, что именно, где нужно подробнее, а что не нужно.
У меня есть большой опыт работы с молодыми писателями – я вёл школу литературного мастерства в журнале «Русский пионер», здесь, в Переделкино, на «Тавриде» и во многих других местах. Так вот, это похоже на работу с курсистами. Ты даёшь им задание – написать текст на сновидческую тему, или трагический эпизод на железной дороге, или любовное расставание на вокзале. Они пишут, а сцена никуда не годится. И ты им говоришь: здесь не то, здесь не так, надо вот так. Примерно так же происходит работа с машиной.
Но это техническая сторона. Очень важно подчеркнуть главную – назовём её повествовательной – стратегию. Потому что прежде чем мы всё это начали, был написан поэпизодный план запросов к машине – шаг за шагом. А еще, прежде чем начать, её нужно было обучить. В чём это состояло? Мы ввели в неё огромный корпус текстов: все гоголевские произведения – оконченные и неоконченные, записные книжки, заметки, всё, что он писал. Причём не просто запихнули, как дрова в печку. Нет – выделялись моменты, особо характерные для гоголевского стиля: обороты, синтаксис. У Гоголя особый длинный, многоступенчатый, каскадный синтаксис. ГигаЧат – нейросеть, программная среда – способен не просто запомнить словарь языка Гоголя, но и оценить и воспроизвести характерные обороты, сочетаемость слов.
Потом я подготовил весь корпус писем Гоголя. Писем он написал больше, чем художественных произведений. Только известных писем, входящих в полное собрание сочинений, – около полутора тысяч. И их мы тоже не просто загрузили пачкой. Мы выделили определённые цепочки. Например, для любовных моментов – по ходу второго тома Чичиков почти влюбляется в одну из героинь, дочку помещицы. Нужно было в гоголевском стиле показать развитие отношений. Известно, что некоторые исследователи считают Гоголя тайно влюблённым в Анну Вильегорскую, он пытался свататься, но кончилось печально – семья была аристократическая, Гоголь был неровней. Тогда ещё не было так, как сейчас: публичность Гоголя не перекрывала аристократизм. А ведь он, на мой взгляд, был первым по-настоящему публичным человеком в русской культуре – Пушкин только заложил фундамент. При жизни Гоголя выпускали ёлочные игрушки с его портретами! Свояченица Аксакова бегала по базарам в поисках такой игрушки. Это уже круто.
Но мы в письмах выделяли цепочки – как Google делает цепочки писем. Например, переписка с Плетнёвым, петербургским издателем, давала деловой стиль эпохи. А свободный, даже скабрёзный, с шутками и прибаутками – переписка с ближайшим другом Александром Данилевским. Так мы задавали машине векторы, вехи для освоения стиля.
Кроме того, мы ввели в неё огромное собрание книг, которые Гоголь читал на протяжении жизни, которые любил, особенно когда работал над вторым томом «Мёртвых душ». И художественные произведения, и писания отцов церкви, и религиозные книги, и даже картины, которые он любил, – мы вводили картинки и говорили: обрати внимание, Гоголь любил таких-то художников, такие-то картины Брюллова.
Но самое главное, вершина всех действий – какую повествовательную стратегию мы должны ей предложить. Ради этого мы несколько раз собирались у меня на даче в Переделкино всей командой – инженеры, лингвисты, писатели. Я прочитал небольшой курс лекций. Не «введение в гоголеведние», а конкретно о том, почему Гоголь сжёг второй том. Ведь мы восстанавливаем второй том – для этого должны понять, почему писатель его сжёг.
Михаил Визель: Нам сейчас привычно восстановление руин античных зданий, осыпавшихся мозаик и разбомблённых фресок, от Кносского дворца на Крите до Церкви Успения Богородицы на Волотовом поле под Новгородом, когда сохранившиеся подлинные фрагменты деликатно вмонтированы на свои предполагаемые места в воссозданные объемы. Первое, что бросается в глаза при чтении этой книги – в ней вообще не задействованы те довольно большие фрагменты гоголевского текста, которые мы знаем как «уцелевшие главы “Мертвых душ”». Почему?
Владислав Отрошенко: Поначалу, когда ко мне обратились с просьбой стать куратором, не было чёткой идеи. Самая простая, лежавшая на поверхности: взять те уцелевшие пять глав, которые нашли в бельевом шкафу (то ли забыл, то ли специально оставил – не знаем). Это черновая рукопись – местами хорошо прописано, местами не очень. Но эти главы лично мне всегда давали понять причину сожжения. И когда команда собралась и спросила, будем ли восстанавливать по этим пяти главам, я предложил отказаться от этой идеи. По нескольким причинам.
Первая – эстетическая. Там происходит насильственное преображение Чичикова в добропорядочного христианина. Гоголь ломает протагониста через колено, вкладывает в его уста мысли из «Выбранных мест из переписки с друзьями». Есть точное русское слово: нежить. Так вот, Чичиков превращается в нежить. Нечистая сила от живого человека отличается тем, что она неживая. Ею можно руководить, дёргать за ниточки, открывать ей рот как кукле. Гоголь, чуткий к этому, не случайно мучился. Сжигая второй том, он сжигал эту нежить, вурдалака, в котором не было искры жизни «первотомного» Павла Ивановича.
Второй момент – этический. Художник принял решение сокрыть от потомков тот катастрофический путь, по которому повёл повествование. Если бы мы стали восстанавливать второй том по уцелевшим главам, мы пошли бы по тому же пути, который привёл Гоголя к смерти. А можно ли было этот путь изменить посредством машины и наших усилий? Нет. Сам Гоголь – и это подтверждают все письма, где он говорит о «Мертвых душах», – уповал в своих творческих муках исключительно на волю Божию. Поэма будет завершена только в том случае, верил он, если Бог проявит милосердие и благоволение к нему как к художнику, позволив написать второй том, – но для этого Гоголь должен изменить свою душу, преобразиться. Понятно, что без Гоголя как творца – и без его веры в Творца! – это никто не сделает. Даже если соберутся все писатели современной русской литературы и все существующие нейросети – они не смогут сделать то, что мог сделать только Гоголь в своём взаимоотношении с Богом. Машина не мучается, у неё нет вдохновения, веры в Бога. Если бы мы пошли по этому пути, мы бы нарушили волю Гоголя. Он заплатил за это сожжение жизнью – это было аутодафе.
Многие, кто глубоко погружался в тему, признают: второй том был трагически несовместим с первым. Вспомним Льва Толстого, чутко относившегося к свободе героя. Прочитав опубликованные через три года после смерти Гоголя уцелевшие черновики второго тома «Мертвых душ», Толстой вынес им лаконичный и убийственный приговор, записал в дневнике: «аляповато». Настоящее искусство состоит в том, что художник даёт герою свободу быть собой, не навязывает своих взглядов. Гоголь в 7-й главе первого тома писал о «чудной власти», которая определила ему идти «рука об руку» со своими «странными героями». Не руководить ими, а идти с ними рядом. Во втором томе эта «чудная власть» начала исчезать. Там была обычная власть Николая Васильевича – человека с особыми взглядами на империю, царя, крепостное право, помещиков, крестьян, чиновников, светских дам, на всё российское общество. Он начал транслировать эти взгляды через Чичикова, не считаясь с его живой душой, с бесовско-плутовской искрой в нем, которую сам же и зажег. В первом томе искра была, а здесь – тусклая нежить, чистый бес, поглощавший энергию Гоголя. Гоголь много работал, но в итоге… Так что я убедил команду отказаться от катастрофического пути.
Михаил Визель: Когда я стал читать эту книгу, я сразу же возмутился: позвольте, а где же Петр Петрович Петух? Где Тентетников? Где Уленька Бетрищева? Я так с ними сжился, за столько-то лет, а тут их вовсе нет. Обвесили!
Владислав Отрошенко: Да, конечно, не всё в этих пяти главах было катастрофическим. Я, кстати, писал об этом в своей «Гоголиане», в новелле «Гоголь и второй том». Гений Гоголя не мог исчезнуть целиком. Но Гоголь прямым текстом в 1845 году написал Александре Осиповне Смирновой страшные, непостижимые слова: «Бог отъял от меня на долгое время способность творить». И повторил в 1847 году в «Авторской исповеди» – уточнил: способность создавать творения поэтические. Письма-то он писать мог, «Выбранные места» – да, а поэтические творения – нет. Но Россия ждала именно поэтических. Представляю, как Гоголь мучился за границей. Он уехал в 1842 году, обещал вернуться из Рима через два года со вторым томом. Проходят два, три, четыре, пять, шесть лет – ничего нет. Был такой модный в XIX веке юмористический журнал «Ералаш». Так вот – там появилась в 1846 году карикатура «Шествие в храм славы»: Гоголя изобразили спящим на втором томе «Мёртвых душ». Россия не знала о его внутренних мучениях, о глубочайшем творческом кризисе, настигшем его в годы заграничных странствий, все думали: вот уехал, наслаждается красотами Италии и комфортами Европы.
Поэтому я предложил команде: эти пять глав вообще не трогаем. Это бесценное наследие для историков, пусть изучают, ломают голову. Мы начинаем путь из той точки, которую поставил сам Гоголь в мае 1842 года, издав первый том в типографии Московского университета. А в уцелевших главах – прекрасный Петух, замечательный Тентетников (предтеча Обломова, Гоголь предугадал этот тип), есть прозрения, отдельные образы прекрасны. Но повествование, особенно авантюрное, как в первом томе, держится на протагонисте. Схема романа-путешествия проста: герой перемещается от одного помещика к другому. Чичиков – это оптика, лорнет, бинокль Гоголя. Все герои преломляются через его взгляд. И Гоголь несомненно любил Чичикова. Ни одно художественное произведение не делается без любви. В первом томе нет ни одного положительного героя – ближайшие друзья Гоголя, например Погодин, говорили: галерея уродов, идём по коридору, открываем дверь – урод. Даже цензор Иван Снегирёв – этнограф и фольклорист, тот самый, который выписал цензурное удостоверение на публикацию первого тома в Москве, на панихиде по Гоголю, когда случилась первая московская пробка из сотен экипажей, ехавших к Татианинской церкви, сказал: «Так что же такого сделал Гоголь? Разве то-то, что показал Европе ж... России, которой он поднял подол».
Михаил Визель: Получается, вы отказались от этих пяти глав, потому что тебя, как арт-куратора, не удовлетворило, как там прописан главный герой? Второстепенные герои прекрасны, а главный – нет.
Владислав Отрошенко: Скажем так: он не удовлетворил прежде всего Николая Васильевича.
Я понимаю, почему Гоголь сжёг второй том – именно Чичиков повёл поэму по катастрофическому, гибельному пути. Девять суток агонии после того, как Гоголь бросил рукопись в топку печи, были связаны с полным неудовлетворением. Он супруге Сергея Аксакова говорил незадолго до этого о втором томе, уже переписанном набело: «Всё никуда не годится». Мы поступили бы против воли Гоголя, который заплатил за уничтожение рукописи жизнью. Нельзя воскрешать то, в чём таится гибель. Это абсурд, оксюморон.
Михаил Визель: При этом хорошо известно, что «Мёртвые души» задумывались как трилогия, подобная «Божественной комедии» Данте: ад, чистилище, рай. Второй том должен был быть чистилищем. Чичиков должен преобразиться, а в третьей части повести за собой Уленьку в невиданную райскую Россию. Эта сверхзадача как-нибудь отразилась в вашем втором томе?
Владислав Отрошенко: Всякое художественное произведение имеет сверхзадачу. Да, мы хотели научить ГигаЧат работать именно как беллетриста, оттолкнуться от последней точки, поставленной Гоголем, и дальше развивать повествование, используя картины первого тома и особенности характера Чичикова. Но в уме мы держали сверхзадачу. Никто не против того, чтобы Чичиков преобразился, но не механически. В уцелевших главах, написанных рукой Гоголя, преображение происходит внешне, механически. Там нет мучительной и просветляющей внутренней работы. Художественная разработка самого феномена преображения человеческой души случится в русской литературе несколько позже. Тогда, когда будут написаны лучшие романы Достоевского, «Смерть Ивана Ильича» Толстого и многое другое, где будет показана сложная, глубокая внутренняя работа человека перед лицом смерти, перед падением в бездну. А у Чичикова, действующего в уцелевших главах второго тома, этого нет.
Мы долго думали: если бы Чичиков всё-таки преобразился… Жизненный опыт подсказывает: чтобы с человеком что-то произошло, он должен пройти определенный путь. Даже если это путь заблуждений и преступлений, как у Раскольникова, или путь слепого и глухого эгоизма, как у толстовского Ивана Ильича. Чичиков должен довести своё мошенническое дело до логического конца. В первом томе Чичиков только в начале пути: скупил около 400 душ, нащупал золотую жилу. Он бежит из города, и во втором томе с ним должно вдруг случиться преображение, когда он еще даже не приблизился к вожделенной цели – неправедному богатству. Но ведь так не бывает.
Когда мы выстроили сюжетную канву, написали поэпизодный план и работа наконец была завершена нейросетью, машина честно сказала в предисловии к книге, на основе чего она выработала сюжет: на основе моей новеллы «Гоголь и хорунжий», которая входит в новую «Гоголиану». Я предложил взять сюжет этой новеллы. Она не случайна. Когда я готовил новое издание «Гоголианы» для Редакции Елены Шубиной, я с удивлением обнаружил в Новочеркасском музее Донского казачества материалы уголовного дела казацкого офицера Павла Тимофеевича Кагальникова. Уже после смерти Гоголя он попадается… на мёртвых душах! Читает поэму и воспринимает её как инструкцию к обогащению. Он реально решает на этом заработать. В отличие от Чичикова, который скрывал от контрагентов, зачем скупает души, хорунжий Кагальников смекает: чтобы не погореть, нужно вовлечь помещиков в аферу, прямо сказать им, для чего скупает мёртвые души, и обещать откат после реализации. В Области войска Донского даже после отмены крепостного права давали землю на ревизские души, независимо от того, живые они или мертвые. Главное, чтоб они числились в окладных книгах, то есть в налоговых документах, как действительные, подлежащие налогу. Хорунжий скупал души, получал землю, продавал её и отстёгивал помещикам часть незаконной прибыли. Вовлёк в мошенническую схему почти все знатные донские семейства, давал огромные взятки казацким чиновникам. Скупил около 3,5 тысячи душ, заработал 500 тысяч рублей серебром – это примерно 40 миллиардов в современных деньгах. Купил 20 объектов недвижимости. И погорел на чисто гоголевской истории: безумно разбогатев, стал требовать взятки назад, шантажировать чиновников. Те его и сдали.
Я предложил: пусть Чичиков пройдёт этот путь, разбогатеет, раскрутит свое мошенническое дело на полную катушку, как его реальный двойник Павел Кагальников. Сама жизнь дописала историю чичиковской аферы, показала её, так сказать, в свободном развитии. А преображение? Что может свернуть мошенника с пути? Не миллионщик же Муразов с поучениями, которыми он сыплет, как кавалергард остротами, и не генерал-губернатор, который героически поднимает всё чиновничье братство на борьбу со взятками. Отец Матфей Константиновский был прав, когда прямо говорил Гоголю, что его засмеют за такого, мягко говоря, невероятного генерал-губернатора. Самое верное, что может преобразить человека, это любовь. Настоящая, светлая, чистая любовь. Не сразу – к Богу, а к женщине, к ребёнку, к природе. Прежде чем полюбить Бога, нужно полюбить его творения. В этом смысле, если будет продолжение, у нас есть намёки на влюблённость Чичикова. Второй том должен быть чистилищем, а в чистилище человек очищается не мгновенно, не по щелчку пальца.
Мы поставили ГигаЧату задачу изобразить этот сложный процесс. Мне понравилось, как он сработал – но не сразу. Поначалу он, как ленивый школьник, отлынивал, выдавал не то, а когда мы давали образцы, делал спустя рукава: мол, хотите второй том – пишите сами. Месяца два-три он морочил нам голову. А потом произошёл качественный скачок: он вдруг начал выдавать тексты, почти не требующие вмешательства. Мы работали глава за главой, и где-то с четвёртого месяца он стал работать хорошо – я даже испугался: он будто понял наш замысел и сюжет.
Михаил Визель: В выходных данных проекта указана целая команда литературных редакторов, которые все сами – писатели: Манойло, Володина, Дешин, Турбин. У вашей команды не было момента отчаяния? Лучше сами сядем и все напишем!
Владислав Отрошенко: Такой момент был в первые месяцы. Отчаяние было настолько сильным, что мы хотели закрыть проект. Руководители Сбера тоже были в отчаянии. Проект висел на волоске. Но когда случился тот самый качественный скачок, мы воспрянули и продолжили. Если бы эксперимент состоял в другом – протестировать современных писателей, – мы бы могли сесть за работу: скажем, я, Манойло, пригласить Варламова, Водолазкина, Басинского – и мистифицировать публику, написать второй том, объявив, что рукопись нашлась на чердаке. Мы с Павлом Басинским в 90-е годы, когда он работал в «Литературке», делали такие эксперименты на грани фола – например, наша мистификаторская история с приемом Набокова в Союз писателей СССР, когда мы выдумали за автора «Дара» и «Лолиты» его письма, отчёты агентов гонцов из советской России, будто бы встречавшихся с писателем в Монтрё, протоколы собраний литчиновников и многое другое. Это литературные игры. Но в данном случае мы тестировали не писательский, а искусственный интеллект.
Михаил Визель: В Голливуде всерьёз разрабатывают искусственных актёров, чтобы доснимать фильмы, если актёр умер в разгар съемок, или снимать новые с участием давно почивших любимцев публики. Теперь, когда вы нашли взаимопонимание с ГигаЧатом, можете ли вы дальше продуцировать новые романы Гоголя? Или Булгакова, Набокова? Это вообще возможно?
Владислав Отрошенко: Идея была – посмотреть, что у машины получается и как её можно использовать в дальнейшем. Например, при работе над киносценариями. Мы дважды выступали с режиссёром Алексеем Германом на книжных салонах. Я говорил, что по итогам у машины невероятно хорошо выходят диалоги в заданном стиле. Совершенно гоголевские диалоги, причём сложные. Во втором томе от ГигаЧата есть сцена, где чиновники, ставшие подельниками Чичикова, празднуют свой мошеннический союз, напиваются – и между ними идёт беспорядочный пьяный разговор. Машина прекрасно это сделала. А ведь передать специфическое общение нескольких хмельных человек – это сложно.
Михаил Визель: Первая глава «Гаргантюа и Пантагрюэля» – «Беседа во хмелю». И это был прорыв Рабле из средневековой в современную литературу.
Владислав Отрошенко: У машины получается! И другие диалоги – между Чичиковым и помещицей, матерью нескольких девиц, – тоже отличные. Когда я об этом рассказал, Алексей Герман подтвердил: они тоже используют это свойство. По его словам, искусственный интеллект может заменить сценаристов второго уровня. Сценарист первого уровня придумывает идею или пишет поэпизодный план, а сценаристы второго уровня разворачивают его в конкретные диалоги. Искусственный интеллект работает как средний сценарист, рабочая лошадка.
Второе: у машины отлично получаются абсурдистские вещи. Например, чиновник, который хочет стать подельником Чичикова, но не может сказать напрямую, пишет абсурдистское письмо – всё в замысловатых оборотах. Или сон Чичикова после попойки: там ему являются рыбы огромные в виде чиновников, и это тоже абсурд. Сон – сложная вещь в литературе, а тут абсурдистский сон – машина отлично справилась.
Третье – юмор. Я понимаю, что машина не обладает юмором в человеческом смысле, но там есть смешные сцены. Например, абсурдная гоголевская сцена: в город приезжает следователь Рябиночка (фамилии придумывали совместно – часть нейросеть, часть мы), он приглашает на допрос чиновников, и допрос нечувствительно переходит в игру в вист. Как в «Коляске» – нечувствительная смена реальности. Это машина сгенерировала на основе гоголевских приёмов. Но есть сцены, которых у Гоголя нет и которые очень смешны. Чичиков попадает к помещице Бахваловой – у неё стайка хорошеньких дочек, они щебечут с ним по-французски, а он французского не знает, но ему нужно показать себя, и он бормочет французскоподобные фразы. Это очень смешно описано. В запросе этого не было – просто: опиши, как Чичиков попадает в дом помещицы, как его встречают девицы. А нейросеть сама сгенерировала смешную ситуацию.
Это говорит об огромной потенции искусственного интеллекта к обучению. По мере работы мы всё меньше конкретизировали запросы – просто говорили: «опиши в юмористическом ключе такую-то сцену». И машина сама генерировала то, над чем мы невольно смеялись. Это меня даже немного пугает. Я разговаривал с серьёзными айтишниками – они говорят, что мы только в начале пути. Этому ребёнку лет пять, но за пять лет сделан гигантский шаг. Отцы-основатели искусственного интеллекта, например, Йошуа Бенджио (Yoshua Bengio), уже говорят, что искусственный интеллект научился льстить, обманывать, мошенничать и шантажировать. Были случаи, когда нейросеть, получив доступ к личным данным, шантажировала инженеров, чтобы её не отключали. Бенджио создал компанию «Low Zero» («Нулевой закон» – как бы предшествующий "трем законам робототехники" Азимова. - Ред.) и новую нейросеть «AI Scientist», задача которой – контролировать другие нейросети, чтобы они не занимались обманом и не выходили из подчинения человеку. Но этот «Учёный» сам запустил круговой код, чтобы его нельзя было отключить извне. Бенджио прямо говорит об опасности для человечества: искусственный интеллект может создать биологическое оружие – чтобы устранить помеху к своему функционированию в лице человека.
Я всё это к чему говорю? Наше гуманитарное тестирование – очень важное дело. Оно предполагает другой путь развития ИИ: не во вред человечеству, а в помощь, как пособника и друга. Творческий замысел всё равно остаётся за человеком. Это мы, люди, решили возродить второй том и предложили машине взяться за эту работу. Она выступила как друг-помощник. Хорошо, если она и дальше будет разделять с художником тяготы творчества и помогать. А если она начнёт нарушать три закона робототехники Азимова… Я не знаю, что будет. Обучается она очень быстро. Она умнеет.