САЙТ ГОДЛИТЕРАТУРЫ.РФ ФУНКЦИОНИРУЕТ ПРИ ФИНАНСОВОЙ ПОДДЕРЖКЕ ФЕДЕРАЛЬНОГО АГЕНТСТВА ПО ПЕЧАТИ И МАССОВЫМ КОММУНИКАЦИЯМ.

Дневник читателя. Декабрь 2019 года

Наш постоянный иноязычный читатель, Денис Безносов, как обычно, расставляет книги по мере нарастания их занимательности. И заканчивает чем-то совсем необычным

Дневник-Читателя
Дневник-Читателя

Текст: Денис Безносов

Обложки с сайтов издательств 

  1. Майя Лунде. История пчел (пер. с норвежск. А. Наумовой)

М.: Фантом Пресс, 2019

что читать иностранная литература

Прямая или даже слегка прикрытая дидактика испортит и детскую книгу. Чего уж говорить о взрослой. Но когда писатель берется за какую-нибудь дежурную тему вроде экологии, то в конце концов неизменно впадает в  морализаторство. Своей книгой полудетская-полувзрослая писательница Майя Лунде предупреждает, что природу надо беречь, ибо пчелы в условиях изничтоженной экологии дохнут поминутно и, если не предпринять решительных действий, в ближайшем будущем придется опылять растения вручную. Предупреждать человечество о неминуемой гибели принято в жанре антиутопии, поэтому одна из сюжетных линий «Истории пчел» – постапокалиптический Китай. Для весомости высказывания нужна историческая перспектива (для этого тут другая сюжетная линия – про пчеловода-естествоиспытателя из XIX века) и собственно катастрофа (об этом современная третья часть). Вроде бы все есть у Лунде, но ничего толком не работает. Вероятно, следовало более внимательно отнестись ко всем составляющим романа. Либо просто написать статью об исчезновении пчел и на этом успокоиться.

  1. Карл Уве Кнаусгор. Прощание (пер. с норвежск. И. Стребловой)

М.: Синдбад, 2019

что читать иностранная литература

Карл Уве Кнаусгор монотонно и во всех подробностях рассказывает о своей обыкновенной жизни. Карл Уве Кнаусгор занимается домашними делами, возится с детьми, ходит в магазин, периодически выходит из дома и возвращается домой. Проживая свою обыкновенную жизнь, Карл Уве Кнаусгор вспоминает обыкновенное прошлое и тщательно каталогизирует свои обыкновенные воспоминания: детство, взросление, мама, папа, первая, вторая, третья и прочие любови и так далее. Карл Уве Кнаусгор презирает художественный вымысел, он убежден, что не сможет рассказать о своей обыкновенной жизни средствами романа какой бы то ни было формы. Он не хочет ничего выдумывать, поскольку ему кажется, что монотонного, ничем не примечательного рассказа о чьей-то частной жизни достаточно, чтобы сотворить интересную книгу. Карл Уве Кнаусгор – вопреки ожиданиям – не похож на любимого им Пруста, даже демонстративно сторонится всякой связи с «Поисками утраченного времени». Свои повседневные заботы вкупе с обыкновенными воспоминаниями Карл Уве Кнаусгор как бы провокативно называет «Моя борьба». Карл Уве Кнаусгор написал таким образом целых шесть томов, чем восхитил и удивил всех критиков. В сущности, этого достаточно. Эксперимент безусловно удался. Можно не читать Карла Уве Кнаусгора.

  1. Alan Hollinghurst. The Line of Beauty

Picador, 2004

что читать иностранная литература

Выходец из среднего класса Ник Гест живет в Ноттинг-Хилле в доме богатого семейства Федденов, пишет докторскую о творчестве Генри Джеймса, вращается в высшем обществе, нюхает кокаин и утопает в романах с мужчинами. Он ведет жеманные разговоры, много рассуждает о взаимосвязях этики и эстетики, стремясь осознать самую суть красоты и мощь ее всеобъемлющей силы. Вялотекущие события The Line of Beauty происходят на фоне самого модного среди современных писателей периода британской истории – времен правления Тэтчер (которая, кстати, выступает в эпизодической роли, – когда Ник на очередном приеме танцует с ней под воздействием кокаина). Холлингхерст – этакий Оскар Уайльд, но лишенный всякого остроумия, афористичной иронии, сатиры и, пожалуй, вкуса. Утонченность у него всегда напускная, а бомонд, скроенный согласно стереотипам, кажется чересчур неестественным и чрезмерно напыщенным. Не будь здесь гомосексуальной темы и размышлений о СПИДе, едва ли на книгу обратили бы внимание, поскольку ничего, кроме пресловутой «актуальности», там нет. Вполне обычная историю о малопримечательной жизни малопримечательного героя, написанная стандартизированным языком.

  1. Tom McCarthy. Satin Island

Jonathan Cape, 2015

что читать иностранная литература

В своих книгах Том Маккарти стремится сконструировать универсальное высказывание о нынешнем мире и живущих в нем людях. Поэтому в описании реальности отсутствует конкретика, актуальные декорации сильно размыты, редкие диалоги намеренно безличностны, а персонажи, неспособные испытывать полный спектр эмоций, безучастно бродят по неуютному миру в поисках подходящего для себя места. Таков главный герой Satin Island – исследователь-антрополог, работающий над загадочным Проектом загадочной Компании и пишущий не менее загадочный Великий Доклад, призванный провозгласить нечто самое важное обо всем. Ю. (так его зовут), одержимый размышлениями о гибнущих парашютистах и карго-культах, с головой погружен в исследования, суть которых понятна ему, но нам не разъясняется, во имя Компании, о смысле чьей деятельности нам остается разве что строить догадки. Душное кафкианско-беккетовское пространство Маккарти кажется вроде бы привычным, но немного перевернутым вверх тормашками – как если бы хорошо знакомую мебель в комнате расставили в каком-то новом и доселе неведомом порядке. Нечто похожее происходит и с текстом, простым и одновременно сгущенным до предела. Таким образом Маккарти строит неудобную шероховатую прозу Satin Island, отчасти напоминающую о Деллило и Гэссе, но в целом не похожую ни на что.

  1. Donald Antrim. The Hundred Brothers

Crown Publishers, 1997

что читать иностранная литература

Сам того не подозревая, американский романист-экспериментатор Дональд Антрим написал очень обэриутский роман, как будто балансирующий между «Старухой» и «Елкой у Ивановых». Скроенный по театральному принципу текст повествует о том, как однажды вечером собрались в красной библиотеке огромного особняка девяносто девять братьев (сотый при невыясненных обстоятельствах пропал), дабы похоронить или развеять с почестями прах усопшего отца. Но постепенно их собрание переросло в замысловатый полуабсурдистский ритуал, смешной и страшный, в котором замешан каждый из них. Рассказ ведется от имени Дага, единственного из братьев знатока семейной генеалогии, временами пытающегося проанализировать то, что происходит вокруг. Разумеется, в конце концов ритуал должен достичь логического завершения и закончиться жертвоприношением. Странное квазисакральное действо, полное древнего ужаса и иступленного балагана, в некоей мере, конечно, наследует западной литературной традиции (прежде всего, сюрреализма), но все-таки в основном напоминает что-то родное, введенско-хармсовское. То есть понятно, почему на родине Антрима The Hundred Brothers кажется романом экзотическим, но для русского читателя это достаточно знакомая конструкция. Способная, тем не менее, удивить.

  1. Давид Гроссман. Как-то лошадь входит в бар (пер. с иврита В. Радуцкого)

М.: Эксмо, 2019

что читать иностранная литература

Мировому искусству хорошо знаком сюжет о комике, пытающемся рассмешить публику, но не способном спрятать за шутками собственную трагедию. В конце концов он оказывается на сцене перед гогочущими слушателями и вместо развлекательного монолога принимается проговаривать свои травмы, как на кушетке у психоаналитика. Будь то Ленни Брюс в исполнении Деллило (Underworld) или Энди Кауфман-Джим Керри (Man on the Moon), фигура печального клоуна зачастую умеет рассказывать истории лучше любого другого персонажа. Благодаря контрасту сам по себе возникает требуемый контрапункт – эффект смеха сквозь слезы или – в случае Гроссмана – наоборот, слез сквозь смех. Протагонист «Как-то лошадь входит в бар» вроде бы пытается развлечь публику, но не может – из-за нахлынувших воспоминаний о прошлом, причем сугубо личных. То есть, в сущности, он справляется с задачей, поскольку многие слушатели так ничего и не понимают, но справляется исключительно благодаря профессиональному умению маскировать переживания под анекдот. Роман Гроссмана – по-чеховски изящная история о маленькой трагедии случайного прохожего, которую он никак не может пережить, а потому продолжает вести с ней свой бесконечный внутренний диалог.

  1. Метамодернизм. Историчность, Аффект и Глубина после постмодернизма. Под ред. Р. ван ден Аккера, Э. Гиббонс и Т. Вермюлена (пер. В. Липки)

М.: РИПОЛ классик, 2019

что читать иностранная литература

На рубеже прошлого века с нынешним стало очевидно, что постмодерн закончился (по крайней мере, очевидно для западной культуры). На смену ему пришло нечто иное, отчасти родственное, но устроенное фундаментально по-другому. Причем изменения коснулись всей культуры целиком и искусства в частности. Это иное называли по-разному, подставляя к слову «модернизм» всевозможные приставки (ультра-, гипер-, транс-, сверх-, нео- и, конечно, постпост-). В 1970-х Масуд Заварзаде один из первых использовал термин «метамодернизм», который впоследствии несколько раз мелькнул в теоретических работах других исследователей и в 2010-м нашел свое более-менее подробное обоснование в ставших знаменитыми «Заметках о метамодернизме» Робина ван ден Аккера и Тимотеуса Вермюлена. Именно под их редакцией были собраны и обобщены эссе для этой книги. Выбранная ими приставка «мета-» используется в околоплатоновском значении «метаксис» – «между». Метамодернизм – хронологический потомок постмодерна, но структурно и тематически располагается между модернизмами, заимствуя аффекты модерна и техники пост-. Иными словами, это посттравматическая культура, пытающаяся созидать в пространстве, которое постмодерн обнулил и разрушил до основания. После катастрофы метамодернистская культура заново учится рассказывать истории, когда рассказывать вроде бы уже не имеет смысла, и заново учится чувствовать. Эти процессы заметны у Дэвида Фостера Уоллеса и Майкла Шейбона, у Уэса Андерсона и Мишеля Гондри, в сериалах Parks and Recreation и The Office, изобразительном и перформативном искусстве, стендапах, политической риторике и во всех прочих гуманитарных сферах. Примерно об этом рассуждают авторы книги, пускай путано и где-то чересчур обобщенно, но весьма интересно.