Текст: ГодЛитературы.РФ
Многие встречают первое января с неприятными ощущениями: головная боль, сухость во рту, путаница в воспоминаниях о прошедшем вечере. Проще говоря, похмелье.... Русская литература, богатая на психологические портреты и социальные зарисовки, не обошла эту тему стороной. У классиков похмелье то становится комическим эпизодом, то превращается в метафору жизненного тупика. Предлагаем вспомнить несколько произведений, где описано похмелье.
«Юбиляр» 2026 года, Салтыков‑Щедрин в «Губернских очерках» (1856–1857) фиксирует похмелье как часть повседневности провинциальной жизни. Его персонажи говорят прямо и без прикрас: «Какая, сударь, неволя! он, сударь, чай, и теперь ещё с похмелья не проспался»; «Да, с похмелья! а Варсонофью‑то небось позабыла?..»; «Иной с похмелья, винищем от него несет, даже сердце воротит: так нехорошо!». Щедрин использует подобные реплики, чтобы показать нравственное состояние среды, где похмелье становится признаком застоя, беспросветности и утраты ориентиров.
Еще глубже тему раскрывает Федор Достоевский в «Преступлении и наказании» (1866) через образ Семена Мармеладова. Достоевский обнажает трагедию человека, погрязшего в пьянстве: «А сегодня у Сони был, на похмелье ходил просить!»; «Ну‑с, а я вот, кровный‑то отец, тридцать‑то эти копеек и стащил себе на похмелье!»; «Ну, да всё, что я говорил (и про другое тут же), это всё было вздор и с похмелья». Для Мармеладова похмелье — не разовое недомогание «после праздника», а хроническое состояние, неотделимая часть его повседневности.
Антон Чехов в юмористическом очерке «Шампанское: Мысли с новогоднего похмелья» (1885) разворачивает едкую сатиру на культ шампанского, символа праздной, лицемерной роскоши. Чехов намеренно гиперболизирует:
Автор разоблачает поверхностность праздника. Шампанское, по его словам, сопровождает «пьяный разгул, разврат, объегориванье ближнего, торжество гешефта», становится спутником фальшивых торжеств. Его «пьют обручаясь и женясь», «на юбилеях, разбавляя лестью и водянистыми речами», а после смерти человека — «от радости, что оставили наследство».
У Михаила Булгакова в «Мастере и Маргарите» Степан Лиходеев просыпается после буйного вечера с таким ужасом, что даже не может вспомнить, где находится. Воланд, словно врач‑экзорцист, предлагает «лечение» в виде стопки водки («...единственно, что вернет вас к жизни, это две стопки водки с острой и горячей закуской...»), что лишь подчеркивает абсурдность происходящего. Этот эпизод - яркая иллюстрация того, как похмелье может стать точкой входа в иной, ирреальный мир.
«Если бы в следующее утро Степе Лиходееву сказали бы так: «Степа! Тебя расстреляют, если ты сию минуту не встанешь!» – Степа ответил бы томным, чуть слышным голосом: «Расстреливайте, делайте со мною, что хотите, но я не встану».
Не то что встать, – ему казалось, что он не может открыть глаз, потому что, если он только это сделает, сверкнет молния и голову его тут же разнесет на куски. В этой голове гудел тяжелый колокол, между глазными яблоками и закрытыми веками проплывали коричневые пятна с огненно-зеленым ободком, и в довершение всего тошнило, причем казалось, что тошнота эта связана со звуками какого-то назойливого патефона»,
— Михаил Булгаков, «Мастер и Маргарита»
Пожалуй, лучше и болезненнее всех тему похмелья раскрывает Венедикт Ерофеев в поэме «Москва — Петушки». Веничка, главный герой, путешествует сквозь алкогольный туман, а его похмелье становится почти космическим опытом. Ерофеев превращает похмелье в метафору бытия: бесконечное странствие без цели, где каждая остановка означает новый виток страданий и абсурда.
«Хорошая люстра. Н о уж слишком тяжелая. Если она сейчас сорвется и упадет кому-нибудь на голову, — будет страшно больно... Да нет, наверно, даже и не больно: пока она срывается и летит, ты сидишь и, ничего не подозревая, пьешь, например, херес. А как она до тебя долетела — тебя уже нет в живых. Тяжелая это мысль: ты сидишь, а на тебя сверху люстра. Очень тяжелая мысль... Да нет, почему тяжелая?.. Если ты, положим, пьешь херес, если ты уже похмелился — не такая уж тяжелая эта мысль...
Но если ты сидишь с перепою и еще не успел похмелиться, а хересу тебе не дают, и тут тебе еще на голову люстра — вот это уже тяжело... Очень гнетущая это мысль. Мысль, которая не всякому под силу. Особенно с перепою...»
— Венедикт Ерофеев «Москва — Петушки»
К слову, на памятнике героям «поэмы» «Москва — Петушки» в Москве высечена следующая, крайне актуальная на первое января фраза: «Нельзя доверять мнению человека, который ещё не успел похмелиться!».
Нельзя не упомянуть и Василия Шукшина, чьи герои нередко страдают «после вчерашнего». В рассказе «Беспалый» похмелье не столько физическое состояние, сколько метафора болезненного прозрения. За коротким «праздником» счастья Сереги (встреча и брак с Кларой) следует жестокое разочарование, когда герой обнаруживает измену жены. В финале Шукшин показывает, что любая эйфория неизбежно сменяется горькой трезвой реальностью. Но, главное, что праздник все же был!
«Серега сидел в сторонке, больше не принимал участия в разговоре. Покусывал травинку, смотрел вдаль куда-то. Он думал: что ж, видно, и это надо было испытать в жизни. Но если бы еще раз налетела такая буря, он бы опять растопырил ей руки — пошел бы навстречу. Все же, как ни больно было, это был праздник. Конечно, где праздник, там и похмелье, это так… Но праздник-то был? Был. Ну и все», — Василий Шукшин, «Беспалый».
Секретный метод для опохмеления раскрывается в романе Виктора Пелевина «Generation „П“». Татарский использует эзотерический метод «паровозика», который учит обманывать тело, быстро проглатывая водку после глотка лимонада (или колы/пепси), пока рецепторы не успели среагировать, что позволяет «оживить» машину тела и избежать рвоты: «Опохмелиться было все-таки можно. Для этого существовал специальный метод, называемый "паровозиком". Он был отточен поколениями алкоголиков и передан Татарскому одним человеком из эзотерических кругов Санкт-Петербурга наутро после чудовищной пьянки».
Так что же делает тему похмелья такой притягательной для писателей? Возможно, дело в том, что это состояние обнажает человека. Снимает маски, заставляет столкнуться с самим собой, с пустотой или, напротив, с неожиданными озарениями...
Но, в конце концов, наступил 2026 год. Был праздник. «Ну и все», как сказал Шукшин. А значит, несмотря на тяжесть в голове и смутные воспоминания, впереди — новое начало.
