ОТ РЕДАКЦИИ: Книги имеют свою судьбу; книжные рецензии тоже — и порою они заслуживают быть рассказанными. Готовя к печати обстоятельную рецензию Артемия Ноготкова и Ивана Митрофанова на новую "Одиссею", я, разумеется, обратил внимание, что заканчивается она четырьмя строками из Горация, перевод которых приведен в дореформенной орфографии; предположив, что рецензенты из филологической щепетильности приводят в аутентичном виде перевод Кантемира или Баркова, я был, однако же, проинформирован, что перевод выполнен Артемием Ноготковым, который является последовательным сторонником дореформенной ("полной", как он сам это называет) орфографии — и свои собственные оригинальные сочинения пишет только по ее правилам. Я принял это к сведению и оставил как есть; но через какое-то время г. Ноготков обратился ко мне с предложением предоставить рецензию на поэтическую книгу Александра Санькова, отстаивающего те же поэтические и типографические принципы. Ознакомившись с образцами его творчества, я заинтересовался не столько стихами, сколько самими этими принципами: что заставляет молодого (р. 1997) урожденного москвича (а не, скажем, парагвайца-старообрядца) писать так, что его сочинения уместнее смотрелись бы на страницах "Аполлона", если не "Северных цветов", нежели в современных журналах, не говоря уж о пабликах? И предложил Артемию Ноготкову в своей рецензии дать ответ на этот вопрос. Рецензент вызов принял; но попросил в ответ позволения прислать текст набранным все в той же полной орфографии. Мне показалось, что читать большой публицистический текст "с ятями" и окончаниями на -аго без подготовки всё-таки затруднительно; но должен признать, что ближе к концу "старая орфография" стала как бы сама мысленно достраиваться.
Михаил Визель
Классическая современность Александра Санькова
Текст: Артемий Ноготков
- Я отданъ Музѣ въ службу навсегда,
- И гдѣ моя проходитъ борозда,
- Растутъ стихи — обыденно и чудно.
- А.Г. Саньков,
- из книги «Прометеева мышь»
Когда мы говорим: современная поэзия — это, вне зависимости от нашего отношения к современности, вызывает в уме вполне однозначный образ: лирика, вероятно с претензией, характеризующаяся ослабленностью формального момента — возможно, вплоть до состояния vers libres: ведь исторического развития не чужда и литература, и давно кончились примитивные времена, когда рифма «Россія–золотые» почиталась неточной (в противовес рифме «Россія–золотыя»), и самою историей уже разрешено рифмовать «море–Теодорих», да и вообще все прогрессивное человечество давно уже признало ограниченность и несостоятельность старых форм — и пишет верлибры, сбросив иго формального мастерства. Кажется, такое — поэтологическое — восприятие словосочетания «современная поэзия» неизбежно и вынуждается самим нынешним узусом, метонимически возникая из «современного искусства» в широком смысле: все мы больны коллективным Дюшаном. Однако, как убеждает нас Александр Саньков уже вторым своим поэтическим сборником, из выражения «современная поэзия» все-таки можно исключить ценностный момент.
Пользуясь исключительно традиционным русским правописанием (не только в стихах, но и в повседневном общении) и радикально отвергая само право верлибра на существование, как и не отступая в вопросах поэтической формы от стандартов, заданных Золотым веком русской поэзии, г. Саньков все-таки называет себя современным поэтом, всячески подчеркивая это прилагательное.
Тягостно и погибельно то, что мы не мыслим свою современность иначе как постсоветскую: инерция советского мышления сильна и, кажется, уже необорима: история наша делится на досоветскую, советскую и постсоветскую. Для искусства это, понятно, особенно губительно: после евтушенок, пастернаков и симоновых неизбежно должен был появиться тот выжженный пустырь, каким является новейшая русская — постсоветская — словесность.
Меж тем, такое положение вещей вовсе не обязательно. Можно помыслить себе и качественно иную современность: не постсоветскую, но русскую. В России ведь была чрезвычайно мощная литературная традиция; художник — имея достаточный вкус и стилистическое чутье — способен изгнать из себя постсоветскую современность и стать проводником современности русской. На объективную действительность внешнего мира это, конечно, влияния не окажет; но все-таки и самому приятнее быть целостным, быть веткою древнего дерева, уходящего корнями в неизмеримые глуби тьмы, — чем оказаться палкою, воткнутой посреди загаженного бесплодного пустыря.
Что нужно для этого? — выстроить преемственность: не играть в историческую реконструкцию, но, обретя собственный голос, продолжить традицию из той точки, где она когда-то оборвалась.
Автора этих строк, к примеру, и в таком случае не назовешь современным поэтом; однако именно в этом смысле современен Александр Саньков, показывающий нашему веку реальную, непротиворечивую возможность иных, нежели привычные, оснований.
И дело не в ятях; запах леса действительно гораздо жиже запаха лѣса, но, в конце концов, это вопрос внешний; в Греции сосуществуют две системы письма: древняя политоническая и новейшая монотоническая, — и первая не только не изгнана, но пользуется популярностью и почетом.
обсуждать которые, впрочем, здесь не место. Скажем по крайней мере, что полное правописание — существенное подспорье в выстраивании исторической, равно как и стилистической, преемственности; так нужно ли удивляться, что г. Саньков пользуется им? Александр Саньков — прямой продолжатель Серебряного века; за его спиной чувствуется дыхание Фофанова, Анненского, Блока. Я позволю себе привести здесь полностью мои самые любимые стихи г. Санькова — из его первой книги «Ботаника Аида» (Магаданъ: Новое Время, 2024; первое изд. — Москва: Ча-ща, 2019):
- Въ колясокъ раковинахъ спали жемчуга,
- Розовощекіе и матовые перлы.
- Всплывая, снились имъ чужіе берега
- И моря нѣжный шумъ, глубины, молы, жерла.
- Въ тѣняхъ мерцалъ бульваръ. Ихъ вынесла волна,
- Но омывалъ еще нездѣшней нѣги нектаръ.
- Какъ страшно блещетъ шлемъ! Какая-то война...
- И удаляется, слѣпя доспѣхомъ, Гекторъ.
В конце 2025 года юное московское издательство Silene Noctiflora выпустило в свет вторую книгу стихов г. Санькова, причудливо названную им в честь маленького зверька - Прометеевой мыши. Надо сказать, что с 2019 года Прометеево пламя подсушило некогда влажный Аид: во второй книге уже нет стихов настолько арабесочных, как строки об Астианакте, приведенные выше. «Прометеева мышь» — сдержанная книга; голос, звучащий в ней, — ясен и крепок, но притом тих и несколько сух: в нем слышится утомление. И поэт прямо говорит:
- Не ревностью, не сожалѣньемъ
- И не любовью, старый другъ, —
- Желанья наши пахнутъ тлѣньемъ,
- Какъ незамѣченный недугъ.
Что ж? Такая усталость, такая темная ночь души, безмолвная, — понятна: кто бы что ни говорил, а поэты — при всем их неизбежном и даже болезненном индивидуализме — существа стайные («Мы спокойно, классически просто идемъ, // Какъ попарно когда-то ходили поэты»), и, надо полагать, нелегко жить в современности, когда в ней, кроме тебя, нет почти никого: все охвачены своей собственной современностью, постсоветской. И уже через одну страницу поэт продолжает, в ином стихотворении (г. Саньков вообще склонен к маленьким, порой даже миниатюрным, формам):
- Нѣтъ причины у твоей тревоги:
- Это такъ, шатаніе треноги,
- Тихій посвистъ изъ небытія,
- Жизни всколыхнулась кисея.
- Сквозь нее гляжу я осторожно,
- Ничего неясно, очень сложно
- Очертанья тѣни угадать, —
- Тѣни нужно что-нибудь отдать.
- Нѣту крови, жалобныя тѣни,
- У меня, опричь стихотвореній,
- Не терзайте сердца мнѣ зазря!
- Я усталъ, по правдѣ говоря.
- Не хочу гнѣвить васъ, ни обидѣть,
- Спать хочу — и ничего не видѣть.
И понятно, что никакого существенного решения найти нельзя, даже сон — лишь кратковременное избавление; но решения, конечно, и не предполагается, оно ненужно: противоречие души и эпохи, должного и действительного, памяти и зрения — неснимаемо, и оно-то именно и составляет художественную задачу.
В другом месте и по другому поводу я как-то написал: дань неслучившемуся гораздо значимее дани произошедшему. Г. Саньков тоже платит дань неслучившейся современности; дань эта, очевидно, велика, и велика неизбежно; чтобы оплатить ее — необходимо очень большое состояние.
Ближе к концу книги вдруг появляется послание, весьма неожиданное своим внутренним светом. Поэт называет его «законом» и помещает в кавычки:
- «Цвѣти въ трудахъ, не вѣрь примѣтамъ, —
- Никто не прожилъ жизнь безъ бѣдъ, —
- Готовься къ зимнимъ бурямъ лѣтомъ,
- Къ растеніямъ, звѣрямъ, поэтамъ
- Будь благосклонна. Смерти нѣтъ».
Да, смерти нет, и душа, помнящая, что упадок мира был не всегда, знает это; но когда упадок уже подавляющ и необратим, когда он вынуждает душу, чтобы сохранить хоть какие-то остатки классического здравия, уйти в самое себя, как в пустынь, — как не поддаться манящему соблазну все-таки вдохнуть ядовитый аромат цветов декаданса! Нам ведомо, что этими цветами можно любоваться, но делать это следует издали: ибо их благоухание губительно. Но, увы! не дышать мы не можем, нам нужен воздух — и в легкие наши медленно опускается яд. Г. Саньков тоже изведал этот запах сполна — и так постиг великую, но скучную истину:
- Когда я умеръ, день былъ свѣтелъ,
- И пѣли птицы въ вышинѣ,
- И міръ огромный не замѣтилъ
- Своей печали обо мнѣ.
Занавес опускается, и призрак иной, несбывшейся — классической — современности покидает нас. Только воздух слегка неясен отсветом ушедшего видения, да ноздри щекочет гнилостно-сладковатый густой аромат ядовитых цветов.
