Галимджан Гирфанович Ибрагимов родился в марте 1887 года в деревне Султанмуратово Стерлитамакского уезда Уфимской губернии. Начал обучение в сельском медресе и в земской начальной русской школе, продолжил в оренбургском медресе «Валия». Его первый опубликованный рассказ и был посвящен учебных годам писателя — «Изгнание Заки-шакирда из медресе».
В 1912 году Ибрагимов опубликовал повесть «Яшь йорәкләр» («Молодые сердца»), которая принесла ему известность. Стало ясно, что в татарскую литературу пришел мастер. Он был гением самообразования. Стал и писателем, и филологом — причем, что случается редко, одно не мешало другому. Исламская система образования, которой в то время ограничивались возможности татарских юношей, его не устраивала. Ибрагимов, который и учился, и преподавал в медресе, писал: «Радостные, озорные, румяные мальчики после нескольких лет пребывания в медресе сгибаются, точно под тяжестью груза, их лица, как у тюремных заключенных, годами не видящих солнца, лишенных свежего воздуха, покрываются землистой бледностью, в глазах затаиваются тени смерти. Всеми ими овладевает робость, равнодушие, безнадежность. Они становятся воплощенным в человеческом образе страданием».
Он был не чужд политике. Ибрагимов стал одним из создателей и лидеров Партии татаро-башкирских мусульманских левых эсеров. Много лет он жил под надзором полиции. Бывало, приходилось скрываться. Выручали его талант, отточенная фантазия.
Деятельный, мощный ум, он стал одним из основоположников Татарской автономии. В мае 1922 года вышел в свет первый номер литературно-художественного и общественно-политического журнала на татарском языке «Безнең юл», созданного по инициативе Галимджана Гирфановича — настоящего созидателя татарской культуры. Он знал несколько языков, глубоко проникал в суть разных культур — русской, арабской. Но, будучи татарским писателем, стал подлинным мастером слова. И замечательным лингвистом, автором «Татарской морфологии» и «Татарского синтаксиса». Масштабы созданного Ибрагимовым всего лишь за несколько лет поражают. Событием стала вышедшая в 1927 году статья Ибрагимова «По какому пути пойдет татарская культура?». Он говорил о необходимости сохранять и развивать татарскую самобытность — в контексте советской семьи народов. Взгляды писателя подвергли критике за «националистический уклон». Но уничтожить его влияние на культуру идеологи не могли. А сколько он сделал, чтобы изменить отношение к женщине, стесненное вековыми предрассудками? Прообразом героини романа Ибрагимова «Наши дни» стала татарская просветительница, журналистка и педагог Фатыймаи-Фарида Вагапова-Наврузова. Такие яркие личности помогли тюркским народам сделать рывок из Средневековья. В 1932 году писателю присвоили звание Героя Труда. Увы, это не спасло вольнодумца от преследований.
В годы Большого террора Галимджан Ибрагимов пропал. Просто пропал, приговор не публиковался в газетах. Писатель умер в тюремной больнице, место его захоронения неизвестно. Только в 1950-е Ибрагимова стали переиздавать, изучать и открыто чтить.
Галимджан Ибрагимов «Дети природы»
Перевод С. Шамси
Мне двадцать один год. Хозяйство имею среднее: три коня, две коровы, десяток овец. Прошлой осенью взял у помещика строевого лесу, обновил избу, заменил подгнившие венцы. Будущей осенью думаю прикупить парочку дубовых столбов, ворота новые поставить и пристроить клеть. Затем можно и насчет бани подумать. Ничего, бог даст, и баня будет!
Семья наша небольшая — я да мать. Она уже старая, хочет меня скорее женить, все разговоры только об этом. Да и старик Джамали, человек в деревне почтенный, на днях будто интересовался: почему это Хафиз все холостой ходит — живет в достатке, к кому бы он ни посватался, поди, не откажут. У самого старика тоже дочь на выданье, Фахернисой зовут. Старшую выдал в дом побогаче, да не рассчитал малость, в большую семью попала и мучается теперь, бедняжка. А эту, говорят, хочет пристроить в такую, где людей поменьше. Прямо об этом старик, конечно, не говорит, но, мне кажется, пошли я к нему свата повиднее — отказа не будет.
И сама Фахерниса, похоже, тянется ко мне. Есть у меня тетушка Фархи — хохотушка, рот всегда до ушей. Каждую осень, не успеешь управиться с хлебами, приходит и начинает нахваливать какую-нибудь невесту. На днях опять заявилась, с порога завела старую песню: почему до сих пор не женюсь, почему мать без невестки стареет.
— Ты, — говорит она, — видно, боишься девок?! Твои дружки, глянь-ка, давно уж детьми обзавелись... Долго ли нам ждать?.. Вот дочка у деда Шахи, как яблочко наливное, и работящая — первая в деревне. Красотою и статью — всем взяла, давай не зевай, девка в самом цвету... А приданого-то... видимо-невидимо, как говорится, в дом не уместится... Тут на днях мы у Каримы на посиделках были. Собралось чуть ли не пятнадцать девок... Всю ночь ворожили... У Джамалиевой Фахернисы стыда-то ни вот столечко: как стали загадывать, кому кто в женихи достанется, кричит: "Хафиза мне, да Хафиза!", ну, как помешанная, право! Да не повезло бедняжке — ты ни разу ей не вышел. Трижды Шахиевой Бибиасме доставался. Фахерниса, бедненькая, очень расстроилась, приуныла вся. Тут и гадать нечего — быть тебе с Бибиасмой. Видно, судьба такая... Вот заменишь ворота, клеть пристроишь и сватайся. Свадьбу сыграем развеселую... Свекра моего пошлешь сватом. Коли он возьмется, дело уж точно выгорит — будет тебе зазнобушка, матери — сноха.
Может, Фахерниса и любит меня, да сердце к другой тянется. Давненько мы с Бибиасмой гуляем. Вся деревня знает про нас, сколько раз чуть не застукали. Каждый год к ней сватаюсь, так нет, не отдает ее старик и все тут. Кого ни пошлю — отказывает. Люди слышали, как он говорил, что парень я ничего, однако дочку за меня отдать не хочет. Без бахвальства скажу, в деревне я, слава богу, не из последних, не замухрышка какой-нибудь. Ростом не обижен, на здоровье не жалуюсь. Насчет выпивки опять же никто не упрекнет. Конечно, иной раз пропустишь чуточку — в праздник или когда кто помочь устраивает — с кем не бывает.
В старину, говорят, порядок был совсем другой, а теперь отец невесты старается побольше выкупа за дочь выколотить, а мать все допытывается: какая семья да какой у будущей свекрови нрав. У меня-то с этим, слава богу, — ни братьев, ни сестер, сам себе голова. Да и мать, пожалуй, с невесткой поладит.
Говорят, те, кто женится по любви,— самые разнесчастные люди. Вон Тимеркай с Махи, Камалиевой дочкой. Сколько лет гуляли и поженились против воли родителей — по любви, а живут как кошка с собакой. Дерутся. Жена бьет Тимеркая, а он стоит, как телок, понурив голову, слово сказать боится... А иной раз глядишь — все наоборот: схватил ее за волосы и таскает, а та опять же — ни слова в ответ, молчит и плачет... Но и часа не пройдет — они уж помирились, воркуют, как голубки, обнимаются, целуются, плачут... Отчего так — одному Аллаху известно... Говорят, кто-то порчу на них навел...
А я разве смог бы поднять руку на Бибиасму!..
Почему-то из головы не выходит наш первый разговор с Асмой (Асма — сокращенное от Бибиасма). Год был тогда урожайный. У соседской старушки в устье Куксу была десятина проса. Повезло бедняжке, земля в тех местах тучная, просо вымахало так, что кое-где по самую грудь. Метелки крупные, гнутся от тяжести. Старушка одна в поле — толку мало. Зачастили заморозки, испугалась она, что пропадет просо, зарезала козу, устроила помочь.
Одинокой старушке вроде бы и неудобно не пособить. Да пора такая, у самого дел по горло, хлеб еще не свезен. Поломаться бы маленько, почесать затылок, да и отнекаться, но старушка мудрой оказалась. Когда я спросил, кто придет, она первой Асму назвала. Как тут было не согласиться!
К полбе скотина повадилась — давно пора снопы во двор свезти, в поле незавершенный стог стоит. Но, когда услышал об Асме, все из головы вылетело, стог теперь так и будет, наверно, мокнуть под дождем.
Асма! У всех-то она на языке. Старушки ласково похлопывают ее по спине, называют голубушкой, парни только о ней и говорят.
В поле я приехал позже остальных. Парни там уже распрягали лошадей, женщины переодевались за копной овса. Не успел я подъехать, как тут же заприметил Асму. Увидев меня, она зарделась вся.
Тут тетушка Фархи жать начала, за ней, весело переговариваясь и шутя, к делу приступили девушки. Платки завязаны на затылке, белые нарукавники до локтей. На помощь собралось двадцать человек — девять женщин, одиннадцать мужиков. Известно, мужики в таком деле — народ самый ненадежный, а если рядом женщины — тем более. Тут вся надежда на девушек. Они уже вон где, а мы все около телег стоим и болтаем...
Тетя Фархи не стерпела:
— Эй; ребятки, — крикнула она, — что вы там попусту лясы точите!.. Вот закончим свою долю, смотрите, помощи не будет. Как бы краснеть не пришлось.
Делать нечего, мы тоже взяли в руки серпы. Просо высокое, нагибаться не надо, спина вряд ли заболит... Работать одно удовольствие.
Впрочем, помочь и работой-то назвать нельзя — смех да шутки вокруг... Есть тут и певцы, и мастера побалагурить. Иной раз запоют частушку — а она колючая, девушек за живое берет. Те, конечно, в долгу не остаются, отвечают еще хлеще. Бывает, и протяжную затянут, все вместе...
Там, в самой середине поля, есть небольшое озерцо, заросшее густым тальником. К полудню мы рассчитывали добраться до него.
Послышались мальчишечьи голоса:
— Обед везут, обед!
Я поднял голову и увидел, что до озера рукой подать. Мы поднажали дружно, и за несколько минут дело было окончено.
Вскоре подъехала телега, на которой, держа завернутую в скатерть посуду, сидели мальчик и две женщины. Девушки, за ними и мы, через заросли тальника побежали к телеге.
Случилось так, что только нырнул я в заросли, как передо мной возникла Асма. Я кинулся к ней, но она ловко увернулась от меня и побежала. Я крикнул:
— Асма... я люблю тебя!..
Услышав мои слова, она остановилась, украдкой взглянула на меня, а когда я шагнул к ней, рванулась в сторону и скрылась среди деревьев. Я еще раз повторил:
— Люблю тебя!
Эхо мне ответило:
— И я!..
С того дня мы стали встречаться. Бог знает, сколько вышитых платков она мне надарила. Тетя Фархи говорит, что сама судьба наши волосы связала. Я и сам на это надеюсь. Только вот как уломать ее отца!..
Я у матери один, потому солдатчина мне не грозит. Парни вроде меня женятся у нас лет с семнадцати. С Гилажи, например, мы одногодки — так у него сын скоро в ночное будет ездить.
У кого отец есть, тех даже не спрашивают, хочет жениться, не хочет — как подойдет срок, посылают сватов.
А я сам себе голова. С мамой живем согласно, она во всем со мной советуется. Она уже старая, наверное, обижается, что все самой делать приходится: и печку топить, и полы мыть. С невесткой-то было бы куда легче. Да и перед родней неудобно — она, похоже, стыдится даже, что до сих пор холостой хожу. К тому же злые языки за спиной разное болтают. Хафиз, говорят, давно бы женился, да для него невеста еще не выросла... Ничего. Вот дождусь осени и пошлю свата поречистей... Если и на этот раз откажут — тогда и не знаю, как быть... А ведь все у нас началось с той помочи.
Настал сенокос. В этом году лето хотя и засушливое, все же грех жаловаться — травы неплохие: паводок был высокий и вода долго держалась на пойме.
На одной из пойм дед Шахи решил устроить помочь. Конечно, дел и у самого невпроворот... Сено только наполовину скошено, рожь стоит нетронутая, колышется на ветру, волны по ней золотистые бегут. Хоть завтра приступай к жатве. Тут не до помочи, свое бы вовремя убрать, на сорок частей готов разорваться.
Но как бы там ни было, у деда Шахи собралось двенадцать мужиков. Старик он хороший, сына Ибрая взяли в солдаты — теперь он как без рук. Вдобавок перед самым сенокосом двух коней у него увели. Кони были — загляденье, вся деревня его жалела...
К такому человеку редко кто не пойдет. К тому же у него дочь красавица. Парни не ждут приглашения, сами набиваются.
— А ведь если подумать, помочь-то от помочи отличается, тем более если она на пост приходится. В другое время утром чайку с блинами попьешь, в обед, как полагается, поешь супа мясного. А в пост — что?
Завтрак, что ни говори, был хороший! Бибиасма ведь не белоручка какая-нибудь... Любит она, чтобы все у нее блестело... Садиться за такой стол — одно удовольствие: скатерть белоснежная, самовар до блеска натерт, посуда чисто вымыта — короче, во всем ее рука чувствуется.
После завтрака парни быстренько запрягли четырех коней. Сели мы на телеги и выехали из деревни. Над холмами едва занималась заря.
Как чудесно летом на заре! Дышится так легко... Соловьи поют... А луг — вот он, раскинулся из края в край и встречает нас, блестя жемчужной росой.
Когда двенадцать косарей друг за дружкой прошли первый прокос, взошло солнце... Стало веселей, душа пела, во всем теле ощущалась необыкновенная легкость. Как хорошо косить ранним утром, по влажной траве!.. С утра парни косили играючи. Рукава у всех засучены, рубахи расстегнуты. Но ближе к полудню разговоры смолкли. Зной с каждой минутой усиливался. Трава увядала на глазах, клонилась к земле. Небо превратилось в огромную раскаленную жаровню и опускалось все ниже и ниже. Тут уж, брат, не до косьбы, постоянно хочется пить. Ох! Глотнуть бы хоть разочек, сразу бы полегчало... Но пост есть пост, возьмешь в рот воды — все пропало.
У старика Шахи от жары и жажды глаза красные.
— Ну, ребятки, — говорит он, — с самой зари косите, вон сколько наворочали. Ежели нужно домой, идите, не обижусь.
Но Карим-абзы сказал:
— Чтобы одиннадцать таких батыров не докосили до конца?!
Вот переждем жару и закончим... Эти парни и без отдыха выдюжат — ничего им не сделается!
Мы промолчали. Спрятались — кто под телегу, кто под кусты.
Зной все усиливался, земля и воздух так нагрелись, что, казалось, рядом разверзлась земля и на нас пышет пламя преисподней. Тень не спасала, зной отнимал последние силы, нестерпимо мучила жажда. Лежа под кустом, я слышал, как неподалеку заспорили Шаяхмет с Саткаем. Оба вдруг вскочили и схватились за косы.
"Опять чего-то не поделили", — подумал я и подошел к ним.
Незавидное у этих парней положение!
Шаяхмет в свое время хотел заполучить Маибадар, дочь деда Аптряша. Стороной, через старика Сафу, он разузнал, что дед Аптряш не против отдать за него дочь, только вот насчет выкупа за невесту надо договориться. Старик Аптряш стоял на том, чтобы к обещанному добавили бешмет, фунт чаю, полпуда меду. Саткай, прослышав обо всем этом, быстренько отправил к Аптряшу старика Хайруллу и наказал: Маибадар не упускать ни в коем случае. Хайрулла положил на стол двадцать пять рублей задатка. Ударили по рукам, и сват принес Саткаю подарок невесты.
Шаяхмет, конечно, без жены не остался, взял за себя Гильминур. Но обиделся на всю жизнь. Уж сколько лет они, где бы ни встречались, вставляют друг другу палки в колеса. И сегодня ссора вспыхнула из-за пустяка. Оказывается, Шаяхмет задел Саткая за живое, сказав, что тот на последнем прокосе выдохся совсем.
Саткай вскочил и крикнул:
— Да я до самого заката могу косить без отдыха!..
Великан того только и ждал, чтобы подлить масла в огонь:
— Нет, — сказал он, — не выдержишь!
Мы подошли в самый разгар спора.
— Не я буду, если не оставлю тебя на сто саженей позади,— хлопнул себя в грудь Шаяхмет.
На это Саткай ответил:
— Обойдешь на два шага — собственного коня за уздечку к тебе приведу, — и с такой силой ударил кулаком по телеге, что та затрещала.
Из-под телеги, протирая глаза, выглянули парни. А старый Шахи сказал примирительно:
— Ребята, день знойный, сами поститесь, не горячитесь, так ведь и сгореть недолго.
Да разве они послушаются!
По силе и сноровке оба соперника, пожалуй, равны. Только вот коса у Саткая была похуже, — я боялся, как бы ему и в самом деле плохо не стало. Саженей семьдесят шли ровно. Саткай, видно, экономил силы: когда миновали заросли тальника, он пошел быстрее. Через некоторое время Шаяхмет все же догнал его и, должно быть, потребовал уступить дорогу. Но Саткай не пустил. И они бешено устремились вперед. Вскоре, однако, Шаяхмет начал сдавать. Дойдя до края луга, он остановился. А Саткай косил дальше. Он парень упрямый, лопнет, но сделает по-своему.
Сначала их спор был нам забавой, но когда мы увидели, что Саткай упал, заволновались.
— Эх, молодежь, все-то вам нипочем, стоило из-за пустяка губить себя! — упрекал нас старик Шахи и недовольно качал головой.
Мы окружили Саткая. Лицо его было в багровых пятнах, сам весь в поту, говорил с трудом.
— Воды, — шептал он, держась за грудь. — Горит все... Умираю...
Принесли воды, но пить он не стал, лишь мокрым рукавом намочил губы и лицо. Это, видно, помогло, он обвел нас мутным взглядом и каким-то загробным голосом спросил:
— Кто знает, можно мне искупаться?
Самым сведущим среди нас оказался старик Фаттах:
— Лучше бы тебе, сынок, не купаться,— сказал он.— Я когда-то от хазрета слышал: в пост нельзя купаться... Все же, ежели тебе, сынок, совсем плохо, Аллах простит, грех свой после отмолишь.
Мы его перенесли в тень, ближе к воде и положили на свежее сено, смочили лицо и грудь. Дышал он неровно.
Старик Шахи был не на шутку встревожен.
— Здесь жарко, — посоветовал он, — отвезите-ка его лучше домой, пусть постелят в погребе рогожу и там полежит.
Мы быстренько запрягли лошадь и братишка Асмы увез его в деревню.
День между тем раскалялся все больше. Мы снова попрятались от солнца.
Вот на горизонте показалось легкое светлое облачко. Еще одно, второе, третье... Они медленно стали собираться вместе.
Подул ветерок, и облака двинулись на нас, постепенно темнея и обещая спасительный дождь. Начало накрапывать. Мы, радостно крича, стали ловить ртом капли, плясали, прыгали. Но дождь прошел стороной. Однако жара спала, настроение поднялось.
Вот кто-то затянул песню:
Полноводная река, / В ней холодная вода. / Бьется по плоту волна...
Когда закончили петь, Гилажи сказал:
— Давайте-ка перекусим малость. — Видно, забыл про пост.
— Гилажи, тебе есть захотелось, да?! — подняли мы его на смех.
Ну и болтун этот Гилажи, ей-богу! Сам косить толком не может, а языком трепать — нет равных, будто шайтан в рот ему плюнул!
Когда мы в очередной раз сели передохнуть, Гилажи спросил у Карима-абзы:
— Глядите-ка, Карим-абзы, наш Хафиз прямо на глазах сохнет. Что это с парнем делается! Не знаете, чем ему помочь?
Карим-абзы только усмехнулся в ответ.
— Вот дед Шахи отдаст за него Асму — сохнуть перестанет, — пошутил Шаяхмет.
С чего это они взяли, что я сохну? Здоровье у меня — дай бог каждому, одним ударом любого из них могу с ног свалить. А болтают они просто так, от нечего делать. Я молча покосился на Гилажи.
— Гляньте-ка, как Хафиз глазищами зыркает! — не унимался он.
Я снова промолчал.
— Послушай-ка, дедушка Шахи, — продолжал Гилажи, — а может, я подойду для твоей Асмы, а?.. Считай до трехсот, если я за это время переплыву реку, отдашь за меня дочку?
Этому Гилажи все сходит с рук, что угодно может ляпнуть, старик даже не рассердился. То ли в шутку, то ли всерьез он сказал, вставая:
— У всех у вас на уме моя Асма! Вон вас сколько, не знаешь, за кого и выдать! Потягайтесь-ка вот с Каримом, кто за два круга вырвется вперед, тот ее и получит!
Я вскочил и схватил деда за руку:
— Сдержишь слово?.. Отдашь?
Все произошло так быстро, что старик даже растерялся, видно, почуял, что не дело затеял, но от слова своего отказываться не стал.
— Сказанное слово, что пущенная стрела, — говаривали наши предки.— Давай, бери косу!
Старики рассказывают, что до сих пор еще никому не удавалось обойти Карима-абзы в косьбе.
Неподалеку от нас помещик один жил. Прежде, бывало, он каждое лето нанимал косарей-поденщиков. К нему в эту пору со всей округи стекались человек сто дюжих парней. Другим поденную платил копеек по пятидесяти — по рублю, а Кариму — по два рубля, потому что он всегда шел впереди, остальных за собой тянул. И обращались с ним иначе. Правда, это было давно. Теперь Карим-абзы уже не тот молодец. Однако в округе он до сих пор считается лучшим косарем. Не слыхать, чтобы он хоть раз уступил кому-то.
После слов деда Шахи меня обступили парни. Некоторые недоверчиво усмехались: с кем, бедняга, тягаться вздумал, а один из них прямо так и сказал мне:
— Не сходи с ума, разве Карима-абзы можно обогнать?
Я стоял на своем, сердце от волнения бешено стучало.
Вот Карим-абзы взял косу, которая, наверное, была ему ровесницей, воткнул ее рукоятью в землю, провел по лезвию бруском.
— Ну, парни... С богом! — воскликнул он. Голос его звучал сильно и уверенно.
Удивительно легко пошел он вперед, казалось, неведомая сила несла его. Я пошел следом. Парни стали наблюдать за нами.Первый прокос мы прошли наравне. То ли Карима-батыра стали одолевать годы, то ли я очень хотел опередить его, только на втором заходе старик стал явно сдавать. Я наступал ему на пятки. Догнав Карима-абзы, я чиркнул косой у самых его ног и крикнул:
— Берегись, зацеплю!
Однако он так скоро сдаваться не хотел, напрягая последние силы, пытался оторваться. Это подхлестнуло меня еще больше. Я снова провел косой у его ног и сердито крикнул:
— Отойди! Дай дорогу!
От крика силы у меня прибавились, я не знал, куда девать клокотавшую во мне мощь.
— Молодец какой...— выдавил наконец из себя Карим-абзы и пропустил вперед. Не оглядываясь, даже не зная, идет он за мной или нет, я махал и махал косой, и каждый мой взмах, казалось, может порушить любую преграду. Когда я кончил, ребята подхватили меня на руки и понесли к деду Шахи.
— Настоящий мужчина два раза повторять не будет, — сказал старик, — видно, так Аллаху угодно, — и согласился выдать за меня Асму.
Когда кончили страду, сыграли свадьбу. Односельчане потом говорили, что такой веселой свадьбы давно не было. Да и пара вы, говорят, очень удачная — красивая да работящая.
Живем мы и вправду хорошо. В деревне нас другим в пример ставят. Мать счастью нашему не нарадуется. Скоро и маленький появиться должен. Вчера всю ночь с Асмой глаз не сомкнули, все о ребенке говорили. Сам я хочу дочку и чтобы на Асму была похожа. А она говорит: "Пусть будет мальчик и чтобы вылитый ты. А назовем мы его Тимербулатом".
Чему суждено, то и будет. Лишь бы здоровым да счастливым рос.
