Автор: Светлана Ерофеева, г. Санкт-Петербург
На самом обычном белом пластиковом подоконнике, кои водятся в самых распространенных типовых домах со стеклопакетами, зарождалась жизнь замечательных вещей.
С легкой руки хозяйки трехметровой кухни на подоконнике поселились две высоченные стопки книг, мутировавшая в монстра с корявыми ветками-щупальцами толстянка в салатовом горшке, лежанка с шерстью, линяющая кошка, миска для корма, кружка с водой, ручки, карандаши, пластилиновые поделки из детского сада, игрушечные машинки, детальки Лего, брошка-снегирь, таблетки от головной боли, перламутровый крабик для волос и пассатижи. И пыль, разумеется. Если бы не пыль, жизнь бы и не подумала зарождаться где бы то ни было, будь то планета Земля или самый обычный подоконник.
Месяцами всё происходило обыденно, без происшествий: хозяйка брала книгу из стопки, садилась за обеденный стол, смотрела на обложку, листала страницы, убирала обратно. Пила чай из серой икеевской кружки, кормила кошку, поливала цветок и шла спать, погасив оранжевый свет, исходящий от светильника в виде гнезда. Иногда она засиживалась подолгу и писала стихи в синем блокноте, но чаще всего она просто сидела за столом, упершись локтем в подоконник, и смотрела в окно. За окном были дорога, пешеходный переход, остановка, бежевый блочный забор и лес. В лесу вечно что-то происходило, поэтому и смотреть в окно для хозяйки подоконника было занятием увлекательным и продолжительным.
Но одной сухой и прозрачной январской ночью случилось то, что случается со всеми подоконниками людей пишущих и читающих — зарождение вселенной из хаоса. Допив остывший чай из серой икеевской кружки, посетовав на отсутствие льда в морозилке (поэтессы любят добавлять лёд во все напитки), хозяйка отправилась спать, оставив открытой недочитанную книгу, — с закладкой из птичьего пера, с жёлтой яркой обложкой, на которой расплывалось окровавленное пятно по лицу и фигуре Фёдора Михайловича Достоевского.
Надпись на книге чернела ужасом и тайной. Автор книги — Сергей Носов. Название «Колокольчики Достоевского» звенело и звало в путь по мирам загадочным и далёким. И на этот зов откликнулся домашний паучок-сенокосец Челночок. Он перебирал своими тончайшими лапками и пританцовывал на странице книги, хищно распахнувшей свою бумажную пасть. Челночок был заворожен звоном колокольчиков и не заметил, как вислоухая шотландская кошка Соня привстала со своего лежбища и выгнулась, сделав выпад лапой. Это характерное для всех кошек движение породило катастрофическую цепную реакцию: пушистая лапка задела стопку с книгами, лежавшая на самом верху стопки «Тума» Захара Прилепина (самая тяжелая и большая из всех имевшихся книг) качнулась и спикировала вниз. И припечатала Челночка к «Колокольчикам Достоевского». Что тут началось! Поднялась пыль, крошки от кошачьего корма разлетелись в стороны, но самое удивительное — ожили, зашептались, зашушукались книги, а некоторые из них готовы были сорваться на крик.
«Тума» подала голос первой. Она кряхтела, как старый барсук, ушибленный хвост которого разболелся в неподходящий час. Ещё бы, с такой высоты бухнуться! Любой книге будет неприятно. «Вот это полёт, вот это приземление, у меня сотрясение!» — негодовала «Тума». Жёлтая книга Сергея Носова жаловалась, что её раздавили и сделали местом преступления, местом убийства домашнего паучка-сенокосца. Обе стопки на подоконнике ворчали и переваривали произошедшее, выдавая охи и ахи.
Поэтические сборники начали скандалить и спихивать друг дружку с книжного олимпа. Синий блокнот со стихами не выдержал и призвал всех к порядку, пригрозив чтением вслух своего содержимого. Но его никто не послушался, а самые бойкие так и вовсе начали обсуждать дела хозяйские, а попросту — сплетничать о своей главной читательнице.
«Основы стихосложения» Холшевникова посетовали на то, что их не открывали уже три месяца, а многие ценные сведения о русском стихе так и вовсе игнорируются — возмутительно! Юрий Нагибин принялся хвалиться, что его поэтесса везла аж из Москвы и читала целую неделю, делая заметки карандашом на полях. Два тома избранного Анны Ахматовой томно вздыхали: «Что поделать, нынешние стихотворцы не утруждают себя чтением классики, но наша Светочка не такая, она меня уже измучила, все страницы в заломах». «Виноватых бьют!» — грозно прошипел Сергей Кубрин из одноимённой книги. «Ага, и банят на своём телеграм-канале, да, Сергей Дмитриевич? Кстати — где мой миллион?» —ловко вступил в диалог сборник избранного Дмитрия Воденникова. На них шикал «Шибболет» Вероники Капустиной, а тоненькая книжечка Алексея Ахматова «Там, где жил Паутиныч» хохотала и потешалась над всеми собравшимися. В самом низу ближайшей к окну стопки раздался бас «Василия Макаровича» за авторством Попова и Гундарина: «Она с мужем слыхали как разговаривает? Когда меня читала, нагрубила ему сто раз, характер отвратительный!». И только старенький сборник стихов «Долина» Глеба Горбовского посмел ему возразить, отметив бережное хозяйское отношение к пожилому советскому изданию. «А сына она назвала в честь святого Михаила» — подметил потрёпанный молитвослов. «Фобия длинных слов» Марины Кудимовой выразительно промолчала, махнув обложкой на всех остальных. Она теперь была на самом верху книжной стопки.
Пластилиновые человечки на ожившем подоконнике махали лыжными палками, толстянка тянулась щупальцами к брошке-снегирю, а тот пищал и умолял растение его не трогать. Ручки и карандаши скрипели о том, что им холодно без пенала. Таблетки от головной боли спрятались под кошачью лежанку. Происходила ночная жизнь непридуманной природы, всё было по-настоящему и походило на самую обыкновенную человеческую суету.
Так прошла ночь на подоконнике — с зародившейся жизнью, со смертельным происшествием и с необычайной тишиной за окном.
Когда хозяйка всего этого безобразия проснулась и включила свет на кухне, за окном ещё было темно. Кошка привычно уютилась в лежанке, как ни в чем ни бывало. Бардак на подоконнике был устранён за минуту, а когда сплющенный Челночок был обнаружен, хозяйка посмотрела в окно и заметила вслух, что неплохо бы завести рыбок. Пластилиновые поделки из садика молчали, как и все обитатели подоконника, а шотландская вислоухая Соня зевнула и перевернулась на другой бочок.
— Точно, заведу рыбку-петушка. Назову его Гумилёв. Или Шекспир. Или Данте.
За окном ухнул лазурный автобус. На пыльном подоконнике оставленный след от кошачьей лапки напоминал сердечко.
— Надо же, пассатижи пропали!
