Текст: София Пименова
Срединная империя, Поднебесная, КНР, Китай… Восточный сосед, знакомый нам издавна и не известный одновременно. Китайская культура со стороны кажется похожей на знаковую достопримечательность страны — Великую Китайскую стену, огромное монолитное сооружение, преодолеть хотя бы часть которого становится испытанием даже для крепких духом. Поэзия от этого страдает особо. Стихотворения из Поднебесной в России мало кто знает по сравнению, например, с японскими хокку или хайку. В ответ на попытку провести такую параллель в ходе лекции Наталия Азарова, поэте и член редколлегии журнала “Перевод”, возмущается: «Не надо их оскорблять, потому что у хокку гораздо проще формат», и сложно сказать, чего в этом больше: экспертной оценки филолога или ревности почитателя. Сложно - да, кажется, и не надо. Китайская поэзия сама по себе выглядит достаточно трудной для восприятия, понимания и перевода, чтобы смущать желающих с ней познакомиться. Впрочем, путь в тысячу ли начинается с одного шага, а значит, пора отправляться.
Для начала вернёмся к Великой Китайской стене, которая похожа на культуру Поднебесной даже больше, чем можно было бы предположить. Разные её участки создавались в разные периоды времени разными людьми, поэтому Стена крайне неоднородна. Такова и китайская культура, подтверждение чему сейчас можно увидеть в Музее Москвы: выставка “Праздник весны: Новый год в старом Пекине” показывает, что в столице КНР в древние времена бок о бок жили китайцы, маньчжуры, монголы, тибетцы и другие народы, которые закономерно привносили в празднование что-то своё. Немалую роль в развитии китайской культуры сыграло также единение и противоборство Севера и Юга, отличающихся друг от друга не только обычаями и традициями, но и языком. Наталья Азарова рассказывает, что редакция журнала “Перевод” долго не могли подступиться к Поднебесной в рубрике “Страна перевода” (как объять необъятное?) и в конце концов решилась на отступление от правил — “Страной перевода” в следующем номере станет Южный Китай.
Впрочем, два самых известных в России китайских поэта, представители Золотого века лирики в Поднебесной, как будто сговорившись ещё в промежутке между перерождениями, выросли в центральной части страны, посередине Срединной империи. Родом из Сычуаня Ли Бо, близкий европейцам эскапист и эстет, успевший постранствовать, послужить при императорском дворе, оказаться в тюрьме во время мятежа Ань Лушаня, ставшего переломным моментом эпохи Тан, и написать около 900 стихотворений, вдохновляющих как китайских, так и европейских поэтов. В провинции Хэнань родился Ду Фу, конфуцианец (на лекции его называют «дзюнцзи» — «благородный муж») и даос, воплотивший в себе многосоставное единство китайского мышления, также странствовавший, служивший при дворе и находившийся в заключении, создавший около 1400 произведений, которые стали для следующих поколений эталоном «люйши» — уставного стиха. Лирика первого впитала красоту мира, бурную радость жизни, второго — горечь разлук с близкими и печаль постепенного увядания, но всё это едино на земле, и потому совсем не удивительно, что такие разные поэты, однажды встретившись, до конца сохранили тёплые чувства друг к другу.
После Золотого века закономерно наступает Серебряный, и тут на сцену (в случае лекции скорее «на экран») выходит Ли Цинчжао, удивительная поэтесса и теоретик литературы XII века. Её произведения — не уставные стихи, как у Ду Фу, а «цы», городские романсы от лица женщины, которые чаще всего в то время сочинялись мужчинами. Они традиционно исполнялись под музыку и назывались в честь тех или иных композиций, на мелодию которых были написаны, но ещё при жизни поэтессы многие песни оказались утраченными — тот бурлящий век китайской истории в принципе мало что сохранил. Стихотворения Ли Цинчжао, пронизанные меланхолией и чувством утраты (поэтесса пережила любимого мужа и соратника больше чем на двадцать лет), оказались предоставлены сами себе и не только не затерялись в истории, но и обеспечили ей признание внутри традиции наравне со знаменитыми поэтами.
Далее придётся сделать большой шаг (быть может, длиной в ту самую тысячу ли) и переместиться в начало XX века, время перемен, наступавших по всем фронтам. Оторванная от реалий языка литература (тогда произведения писали на классическом и далеко не всем понятном вэньяне, а поэты ещё и подбирали рифмы по словарю VI века, совершенно не актуальному четырнадцать столетий спустя) тоже начала меняться. Многие представители новой поэзии «синьши» не только начали писать стихотворения на разговорном байхуа, но и выдвинули свои требования к лирике, одним из самых частых среди которых стало отсутствие рифмы. В то же время некоторые поэты, например, романтик Сюй Чжимо в своих произведениях экспериментировали, пытаясь перенести европейскую рифмовку на китайскую почву и разработать гибридные формы, но в конце концов от этого отказались. Были и те, кто сохранял верность традиции: Мао Цзэдун, в частности, писал стихотворения в стиле древней китайской лирики.
Современная поэзия Китая определяется тремя поколениями. Поэты начинают их отсчёт с самиздата времён культурной революции и продолжают “туманными поэтами”, литературной группой, сформировавшейся вокруг неофициального литературного альманаха “Сегодня”. На их творчество сильно повлияла русская поэзия, которая много переводилась и публиковалась в Китае в 1970-е—1980-е годы, произведения французских символистов и собственная республиканская традиция. Центральная фигура “туманной поэзии” — Ян Лянь, вместе с другим поэтом направления Бэй Дао в конце 1990-х годов номинировавшийся на Нобелевскую премию по литературе. Его стихотворения наполнены размышлениями, дыханием города и мрачными образами в полном соответствии с фразой из его сборника “Место, где море остановилось”: «не жестокого прекрасного не бывает».
“Третье поколение” вышло на поэтическую сцену во второй половине 1980-х годов. Оно намеревалось начать всё с чистого листа, избавиться от шаблонных вещей в новой китайской поэзии, которые сохраняли авторы предыдущих двух поколений, и ориентировалось на опыт англо-американской лирики XX века. К “третьему поколению” относят известного китайского поэта Юй Цзяня, который большую часть жизни провёл в приграничной провинции Юньнань на юго-западе Китая. Он практически не слышит из-за перенесённой в детстве болезни и в своих стихотворениях описывает материальный, осязаемый, почти прозаически-будничный мир. Однако Лао-цзы учил: «Наличное и отсутствующее порождают друг друга», и через прозу обыкновенной улицы провинциального города прорастают смыслы существования Вселенной, законы прошлого и будущего.
Китайская поэзия развивается не только на путунхуа (официальном стандартном языке), но и на языках других народов. Двуязычно творчество Юнгдрунга Гьюрме, поэта из Сицзана, который пишет стихотворения по-китайски и по-тибетски, наполненные местной спецификой. На китайском и английском творит поэтесса-экспериментатор Мин Ди, живущая на два города — Пекин и Лос-Анджелес, конструирующая новые иероглифы для своих стихов и знающая, по словам лекторов, почти всех поэтов мира.
Влияние западной культуры, кажется, нарастает, и раздаётся вопрос о том, не уходит ли китайская культура в сторону американской, но Наталия Азарова опровергает это предположение. Она говорит, что Китай в последние годы вновь обрёл свой статус «Чжунго», «центральной страны», и намного опередил западные страны в том числе в развитии культуры, а к гражданам КНР пришло понимание, что они — первые. В лирике тоже: китайская поэтическая традиция, не прерывавшаяся ни разу за историю и переплавившая все вдохновения и заимствования в то, что будет работать для неё самой, сейчас является одной из главных в мире. Культура Китая поэтоцентрична с древних времён, когда государственные экзамены для чиновников включали в себя написание стихотворения, до наших дней. Кто, как не мы, привыкшие, что «Поэт в России — больше, чем поэт», может её понять?
