Автор: Анастасия Козловская, Липецкая обл., г. Грязи
В переулке между Тверской и Никитской стоит жёлтое здание. В него входят люди с футлярами: кто побольше, кто поменьше. Девочки в длинных юбках пахнут канифолью, юноши с виолончелями — потом и надеждой. Здесь учатся музыке. Здесь же она иногда и заканчивается.
В подвале этого здания, в комнате, где хранят сломанные контрабасы и партитуры с пятнами довоенного чая, жил кот. Звали его Васька. Для себя он был Иоганнес. Хозяйка Раиса Марковна, давно потеряла один глаз и почти не слышала левым ухом. Но пальцы её ещё помнили. По ночам она играла Шопена, и Васька садился рядом. Он слушал не ушами — он впитывал музыку шерстью, кожей, каждым позвонком. Ему казалось: в ноктюрнах спрятан ключ к чему-то главному. Тому, что люди называют душой.
Однажды в класс зашёл Он. Маленький, сухой, с лицом, похожим на ветхий документ. Фрак пах нафталином и ещё чем-то - ладаном? На пальцах блестели перстни. Камни в них были тёмно-красными, будто внутри каждого засохло по капле вишнёвого сока. - Новый профессор, класс специального фортепиано, — сказал он голосом треснувшего камертона, — Кугель. Васька, дремавший на рояле, проснулся. От человека пахло не только нафталином. Пахло мышьяком, старыми нотами и той тоской, которая бывает у механических игрушек, забытых на чердаке. Кугель подошёл к роялю. На кота не взглянул. Но Васька вдруг понял: профессор знает. Знает, что он - не просто кот.
Ночью Раиса Марковна ушла домой. Васька остался один. Луна светила на клавиши — белые стали жёлтыми, чёрные — сизыми. И клавиши задвигались. Беззвучно, мягко. Словно невидимые пальцы играли гамму. Васька спрыгнул с подоконника и пошел на звук. В классе за роялем сидел другой кот. Чёрный, как подвал без окон. Глаза горели зелёным — нехорошо, ровно. Он сидел на банкетке, положив лапы на клавиши, и смотрел на Ваську с усталостью, какой не бывает у живых. - Не бойся, — сказал чёрный. Голос скрипел, как старый граммофон. Я здесь главный. Был. До сегодня.
- Ты кто?
- Меня звали Мур-Мур Крейслер. При жизни служил у Гофмана. Потом попал сюда, в чемодане эмигранта. Застрял. Умирать не собирался, но Кугель... он поймал мою душу. Заточил в метроном. Теперь я призрак, по ночам играю Шопена, чтобы не сойти с ума. Васька хотел спросить, зачем Кугелю души котов, но Крейслер перебил:
— Он коллекционирует таланты. Сам творить не может — внутри пусто. Вынимает души из музыкантов и котов, запечатывает в инструменты. Душа живёт внутри скрипки или рояля — и инструмент поёт божественно. Кугель продаёт их богатым бездарностям. А хозяин души превращается в куклу. Ходит по Гнесинке и играет гаммы вечно. Васька вспомнил студентов с пустыми глазами. Пианиста из тринадцатой комнаты, который долбит «Лунную» третий год без остановки и ни разу не ошибся. - Он пришёл за тобой, — сказал Крейслер. — Ты слушаешь Шопена так, как люди не умеют. Твоя душа — редкой чистоты. Он хочет заточить её в этот рояль. Смотри. Чёрный кот махнул лапой, и Васька увидел: рояль, на котором он спал, был не просто мебелью. В дереве, в изгибе деки, теплились огоньки. Сотни. Они мерцали и пели — тихо, печально, в унисон.
- Что делать? — прошептал Васька.
- Сыграй. Ты должен сыграть так, чтобы разбить чары. Музыка свободной души разрушает механику. Но ты кот. У тебя нет рук.
Утром пришёл Кугель. Он улыбался пергаментной улыбкой и нёс лакированный метроном. Где мой новый экспонат? — прошелестел он. — Иди сюда. Твоя судьба — звучать вечно. Разве плохо? Васька сидел на рояле, вжав голову. Холодная сила тянулась к нему. Ещё миг - и душа вылетит пробкой, запечатается в дубовом ящике. За спиной Кугеля возник Крейслер. Призрачный, почти прозрачный.
- Играй! Прыгай на клавиши!
Васька прыгнул. Он летел не вниз, а на клавиатуру. Четыре лапы ударили по чёрным и по белым. Вместо какофонии раздался аккорд. Дикий, нечеловеческий, но в нем была тоска и правда от которой задрожали стекла. Васька побежал по клавишам. От басов к дискантам. Под лапами рождалась мелодия — та, что он слышал в кошачьих снах, ту, что люди зовут музыкой сфер, а коты — песней утреннего солнца. Метроном в руках Кугеля затрещал. Лопнул. Из него хлынул золотой свет - душа Крейслера вырвалась. Сам Кугель замер. Лицо пошло трещинами, как старая картина. Внутри не было ничего — только пыль и сухие ноты. Он рассыпался. Прямо на глазах. Горсть чёрной трухи, и в ней тусклые перстни с красными стекляшками. Из рояля, из стен, из деки вылетели сотни огоньков. Покружились по комнате и ушли в форточку — души освобождённых разлетелись по миру. Крейслер, ставший почти плотным, подошёл к Ваське и лизнул в ухо.
— Спасибо. Я свободен. Рояль твой. Береги. И растаял.
С тех пор Васька спит на рояле. Иногда ночью, когда луна светит особенно ярко, из класса доносятся звуки. Ноктюрн Шопена. Очень чистый. Очень печальный. С кошачьей, нечеловеческой грацией. Раиса Марковна говорит: рояль с характером. А молодые пианисты, которым достаётся этот инструмент, потом долго вздрагивают, встретив рыжего кота. Им кажется, он смотрит с укоризной. И ждёт той самой, правильной ноты.
