Текст: Михаил Визель
Как известно, Пушкин любил осень. «И каждой осенью я расцветаю вновь», – провозглашал он вопреки естественному сезонному распорядку. Обычно в качестве доказательства приводят знаменитую Болдинскую осень 1830 года. Но мы редко задумываемся, что осень 1826 года была для него не менее поразительна. В самом конце августа его неожиданно «выдернули» из ссылки в родном, но глухом Михайловском непосредственно пред царевы очи, что было по тем (да и по нынешним) временам само по себе изумительно.
Часовой аудиенции с глазу на глаз мог удостоиться фельдмаршал, вернувшийся из победоносного похода, дипломат, выполнивший важнейшую миссию, представитель иностранной равновеликой коронованной особы, привезший некое личное послание «на словах». Но уж никак не обычный подданный, находящийся к тому же под явным надзором полиции. Тем не менее, это произошло. Результаты этой встречи оказались не менее удивительны, чем обстоятельства ее проведения: император прилюдно объявил Пушкина «умнейшим человеком России» и уже не прилюдно, но зато лично обещал, что отныне сам будет его цензором. Кроме того, Пушкину было поручено написать докладную записку «о народном воспитании». Или, говоря по-современному, о реформе системы образования. Тема наиважнейшая, поручаемая обычно высшим сановникам.
Не менее удивительной оказалась метаморфоза вчерашнего ссыльного не только в административной, но и в литературной сфере. Пушкин не был в столицах шесть лет. И о том, что и как он пишет, до выросшего нового поколения читателей доносились только отрывочные сведения. К этому времени вышли южные поэмы, первое его собрание стихотворений… и лишь первая глава «Онегина» (вторая была «в типографии» – она выйдет 20 октября 1826 года, в начале ноября по нашему календарю) – блистательное, но явно незаконченное сочинение.
И вот Пушкин читает у друзей, из одного дома в другой, четыре раза подряд, свое полностью законченное большое произведение, над которым он, оказывается, работал в псковской тиши и глуши: большую историческую трагедию «Борис Годунов». 10 сентября сразу после аудиенции в Кремле — у Сергея Соболевского, 25 сентября, — в узком кругу близких друзей, где присутствовал Дмитрий Веневитинов, 12 октября уже у Веневитиновых и наконец 29 октября – у Вяземского. Но самым многолюдным и знаменитым, первым «публичным» оказалось именно то, что 12 (24) октября в Кривоколенном переулке. Собралось человек сорок. И на них это чтение произвело ошеломительное впечатление.
Это сейчас у нас наготове цитата из письма Пушкина Николаю Раевскому от июля 1825 года:
а тогда, для первых слушателей, «Годунов» явился полной неожиданностью после бурного «Кавказского пленника» и как бы шутливого «Онегина».
Так сорок лет спустя вспоминал Михаил Погодин.
Говоря современным языком, это был блистательный камбэк. Пушкин не просто вернулся, но и занял подобающее ему место первого русского поэта. Стихотворная трагедия была не просто законченной – она была новаторская и даже, можно сказать, авангардная. До премьеры «Ревизора» оставалось еще десять лет, а Пушкин уже решительно нарушал правила трех единств. Действие занимало не то что одни сутки в одном месте, как в «Недоросле» и «Горе от ума», а семь лет от воцарения Бориса до убийства Фёдора и полторы тысячи километров от Москвы до Кракова.
Главная неожиданность для слушателей и колоссальная трудность для постановщиков, пытающихся вот уже 200 лет расколдовать «Годунова» – то, что антагонисты, Годунов и Самозванец, вообще ни разу не встречаются лицом к лицу. И вообще: несмотря на всю условность трагедии, написанной классическим белым стихом, в ней очень мало исторических вольностей.
Единственная относительная «вольность» – Пушкин вставляет в текст пьесы Гаврилу Пушкина – собственного прямого предка, действительно поддержавшего Самозванца, но отводя ему более важную роль, чем он играл в действительности. И не из тщеславия, не в качестве «пасхалочки». А вписывая себя в историю. Это важная часть его личной историографии: я, Пушкин, укоренен в эту почву; история страны — это моя история.
Достаточно сравнить пушкинского "Бориса Годунова" с одноименной пьесой Алексея Константиновича Толстого, тоже далеко не последнего русского поэта, чтобы почувствовать разницу.
У Алексея Толстого царевич Федор Борисович, царевна Ксения и ее жених Иоганн Датский, которого Алексей Толстой переименовывает в Христиана, свободно сидят за одним столом и обсуждают, как им обустроить Россию, как ровесники и единомышленники – хотя исторически между Иоганном и Федором была разница в 6 лет и на момент преждевременной смерти будущего зятя (вероятно – от боярского яда) ему было едва 13. И не осталось ни одного самого глухого намека на то, что Ксения хоть раз встречалась со своим женихом лично – не говоря уж о том, чтобы свободно общаться «без взрослых». У Пушкина ничего подобного нет. Зато есть удивительная для автора начала XIX века, описывающего события конца XVI века, настойчивость в утверждении, что Годунов пришел к власти не просто в результате дворцового переворота или ловкой «рокировочки», а волею народной. «Царей законных, назначенных, избранных всенародно, увенчанных великим патриархом», – как «генерализируя», называет сам себя Годунов.
И сам же признаёт: «да, жалок тот, в ком совесть нечиста».
Мы порой забываем, что Пушкин писал свою трагедию при царствовании Александра, который до конца жизни не мог отделаться от упреков в том, что он если не прямо способствовал, то не препятствовал заговору с целью свержения и убийства собственного отца. Так что о публикации и постановке Годунова в правление Александра речи идти не могло. Но и в следующее царствование с трагедией были большие проблемы, неожиданные для автора.
Во-первых, триумф обернулся выволочкой. Бенкендорф вежливо, но настойчиво интересовался у господина Пушкина, почему он читал свое новое сочинение, прямо нарушив распоряжение императора не обнародовать ничего без его, императора, ведома? На что Александру Сергеевичу пришлось оправдываться: помилуйте, он просто читал друзьям! Но, оказывается, для него, для Пушкина, чтение в дружеском кругу – это уже приравнивалось к публикации. Лестно, конечно, что император так высоко ценил его слово, но насколько же обременительно... Второе неприятное открытие – даже в этом тесном дружеском кругу нашелся кто-то, кто доложил. Пушкин, разумеется, поспешил предоставить трагедию на высочайшую цензуру:
И высочайшую цензуру трагедия не прошла. Николай через Бенкендорфа же передал, что лучше бы сочинитель переделал ее в роман вроде Вальтер-Скоттова. Пушкин был возмущен, для него, авангардиста, Вальтер-Скоттовы романы к 1826 году были уже пройденным этапом! И переделывать категорически отказался. Вопрос завис до 30-го года, когда Пушкину потребовались деньги для женитьбы и он еще раз обратился к высшей власти с просьбой разрешить публикацию. Николай пожал плечами и разрешил публиковать под ответственность автора. «Милый! победа! Царь позволяет мне напечатать «Годунова» в первобытной красоте», – пишет Пушкин своему конфиденту Плетневу.
Отложенная на четыре года победа дорого далась, в прямом смысле слова. Когда в конце 1829 года вышел из печати исторический роман Фаддея Булгарина «Димитрий Самозванец», Пушкин без особого удивления, но с возмущением узнал в этом сочинении слишком явные следы знакомства с собственной еще неопубликованной трагедией. Что и неудивительно, потому что пронырливый Фаддей выступал кем-то вроде референта по литературным вопросам для не слишком разборчивого и занятого Николая. Но уличить конкурента в плагиате было невозможно: ведь речь идет о подлинных исторических событиях, описанных Карамзиным, которого внимательно читал и сам Пушкин.
Но всё это, включая триумф оперы Мусоргского, воспроизводящей текст Пушкина от слова до слова, будет уже после; а пока, 12 (24) октября 1826 года в маленьком домике на изгибе Кривоколенного переулка Пушкин купался в славе, восхищении и переживал минуту триумфа.
Кстати, через сто лет, 24 октября 1926 года, актеры Малого театра устроят в этом же здании «перформанс» – чтение по ролям «Бориса Годунова» в память о том триумфе. А предоставит им для этого свою площадь в коммуналке, выгороженную из залы барского особняка, не кто иной, как плановик Арон Гинзбург, проживавший здесь с 1923 года с сыном Сашей, в тот момент семилетним – будущим Александром Галичем. Но это уже другая история. Или всё та же, закольцовывающаяся?
