Текст и фото: Елена Калашникова
Дмитрий Бак, директор музея, вспомнил, как впервые увидел Микушевича в феврале 1988-го на первых мандельштамовских чтениях в Институте мировой литературы: «Я был потрясен, как, наверное, каждый, кто впервые видел Владимира Борисовича: насколько он был своим в той области, о которой говорил. Это - человек ренессансного размаха. Полноправный собеседник Данте и Гете. О широте его интересов и профессиональных занятий говорит программа нашего вечера – здесь и драматургия, и переводы, и поэзия, и санскрит…»
Татьяна Маркова, жена Микушевича, рассказала, что «он весь был в своем творчестве, работал круглые сутки. Я была помощницей во всех его начинаниях. И машинисткой, и всеми остальными делами занималась. Его наследие - целый океан. Хорошо, если кто-то поможет мне в этом вопросе. После его смерти вышли две книги: ‘‘Лучи’’ - сборник мини-эссе и первый том собрания стихотворений. Владимир Борисович предполагал издать свои сочинения в десяти томах. Он расписал, в какой том, что должно войти. Не знаю, получится ли у нас. Начнем с четырех».
Показали фрагмент документального фильма «Один день из жизни философа»: Микушевич во дворе своего дома в Малаховке говорит о том, что для Эпикура сад – самое подходящее место для поэта. «Этот сад – часть меня или я – часть этого сада. Он сейчас цветет, и это событие в моей жизни. Вчера отцвела черемуха, и я посвятил этому стихотворение». И читает «Языческие проказы», рефрен которого – «Черемуха отцвела».
Юрий Орлицкий поделился наблюдениями на основе первого тома стихотворений Микушевича. «В наше время такой широты стихотворной техники, наверное, не найдешь ни у кого. Всё, от сонета до верлибра. В основном перед нами силлабо-тоника – очень зрелая и современная. Если говорить об античных вариациях, необходимо отметить и три стихотворения, написанные логаэдами – русская стилизация античного метра». Он прочитал фрагмент стихотворения «Павловск» из цикла «Тропы Петровы», написанного классической сапфической строфой, что «тоже довольно редко для современной поэзии».
- Поводырь Фортуны в незримом Риме,
- Поводов к сомнениям не давая,
- Шествует по тропам, а эти тропы -
- Сливки и слитки…
Петр Абрамов, председатель Гётевской комиссии, ссылаясь на воспоминания основателей комиссии, рассказал, что впервые Микушевич пришел туда в 1979 году. «Старожилы помнят пикировки и споры Владимира Борисовича с Вильгельмом Вениаминовичем Левиком, с выдающимся переводчиками о стихах. Это был период его занятий французской поэзией – трубадуры, труверы, миннезингеры потом добавились. И зрела идея перевода «Фауста», который, как вы хорошо знаете, вышел в 2024-м. Насколько было развито у Владимира Борисовича чувство языка!.. И здесь важно не то, как глубоко человек знает [немецкий] язык, а знал он его блестяще, а как он чувствует возможность передачи по-русски. В его переводе «Фауста» мы увидели практически всю россыпь поэзии Серебряного века, потому что и Гёте создавал свой текст как некий палимпсест, начиная от Ганса Сакса, от раешной поэзии и заканчивая фактически им самим изобретенными метрами и размерами. Да, Владимир Борисович говорил, что «Фауст» - предельно индивидуализированное произведение, но оно и всеобщее. Я вспоминаю 1990-е, когда в его переводе вышел ‘‘Генрих фон Офтердинген’’ - это было событие. В советское время Новалиса боялись называть первым христианским мистиком йенского романтизма, а он вложил в это произведение множество духовных и религиозных, натурфилософских мыслей. В блестящем переводе Зинаиды Венгеровой есть феноменальное упущение: Генрих был «рожден поэтом», а у Владимира Борисовича, как и в оригинале, «Генрих был поэтом от природы». И сам от природы он был рожден поэтом».
Татьяна Маркова так прокомментировала появление новой версии «Фауста»: «Подход к нему длился двадцать лет. Первые десять лет редакция «Ладомира» уговаривала меня, чтобы я уговорила Владимира Борисовича взяться за «Фауста». А Владимир Борисович любил переводить первым, повторы он не признавал. «Существует так много переводов, - говорил он. - Куда же еще?..» Так прошло десять лет. Потом я набралась смелости и стала активнее уговаривать: «Ты столько всего перевел. Это все, конечно, значительное, но все-таки не ‘‘Фауст’’. Переведи что-нибудь такое, чтобы все ахнули». И вот, наконец, в 2019-м, на исходе лета, он приступил к этому произведению и закончил его 12 января 2022 года. Недолго он работал и, по-моему, получилось. Я очень рада, что его работы находят отклик и у специалистов, и у рядовых читателей».
Я показала портреты Микушевича, сделанные на его вечерах в цикле встреч с переводчиками, которые я проводила с 2007-го по 2021 год. И цитировала фрагменты нашего разговора, записанного в январе 2002-го. «Переводить я начал рано, для меня это было так же естественно, как сейчас. Помню, в тринадцать лет я начал переводить стихотворение Лонгфелло “Весенний дождь”. Я увидел его в антологии англоязычной поэзии. Этот перевод никогда не был напечатан, хотя, возможно, заслуживает внимания.
- Он по крышам стучит, как копыта коней,
- Из трубы водосточной он льется,
- И журча, и гремя, словно горный ручей,
- О горячую землю он бьется.
Я не считаю себя профессиональным переводчиком. Скорее, преподавателем иностранных языков. Не представляю себе русского поэта, который не переводил бы... Я – человек немецкой культуры, это одна из загадок моей жизни. Я с большой легкостью, будучи еще совсем маленьким, открыл, что понимаю этот язык и думаю на нем, хотя у нас в доме по-немецки не говорили. Один видный германист польстил мне предположением, что я реинкарнация Брентано. Хотя православная церковь осуждает это учение, в моем отношении к немецкой культуре есть загадка, которую иначе не объяснить. Немецкий и французский давались мне очень легко; английский, с которого я, наверное, перевел не меньше, требует постоянных усилий».
Сергей Зенкевич начал с того, что «для всех посвященных фамилия Микушевич синонимична понятию ‘‘учитель’’. Это понятие подразумевает и того, кто по призванию обречен раздавать знания, и того, чья репутация настолько высока, что его мнение всегда учитывается и имеет вес, а иногда и решающий. Вторая грань этого понятия мне блеснула, когда я впервые увидел и услышал Владимира Борисовича. Это было осенью 1992 года в Литинституте на конференции к столетию Марины Цветаевой. Тогда он проводил параллели между Ницше и Цветаевой. Он объяснял явление и рождение Цветаевой стихотворением Ницше «Се человек» - это было очень оригинально. И я обратил внимание, что даже Лев Озеров, который старше его на двадцать два года, внимал с огромным пиететом. Дальше было тридцать лет, в течении которых я общался с Владимиром Борисовичем и слушал его меньше и реже, чем мог бы, это мое упущение. При мне, например, Микушевич общался с Элизбаром Ананиашвили, который еще старше Озерова и, кстати, лично знал Цветаеву. Это еще один штрих к тому, что Микушевича ценили не только те, кто его младше, но и те, кто намного старше. Но я всегда имел в виду, что он – тоже ученик». В Институте иностранных языков (как тогда назывался Лингвистический университет) Микушевич ходил на встречи с поэтом Михаилом Зенкевичем. «Мой дед, - продолжал Сергей Зенкевич, - жил рядом, на Метростроевской-Остоженке и его часто привлекали для общения со студентами». В этот литературный клуб ходили Павел Грушко, Вячеслав Куприянов, Андрей Сергеев... «Все они были литературными учениками моего деда».
В этот же день работала однодневная выставка, на которой были представлены фотографии и личные вещи Микушевича - дневник, детские игрушки, удостоверения.
