Текст: Никита Бочаров
Обзор поэтического шорт-листа Премии Андрея Белого (для простоты – ПАБ) этого года хочется начать с констатации общих тенденций для всей, в особенности молодой, поэзии и удивительных, на первый взгляд, параллелей с «Лицеем»: по сути, мы стали свидетелями появления нового бидермайера, и это магистральный стиль всего десятилетия.
В случае с «Лицеем» новый бидермайер оборачивается тем, что периодически можно назвать его народным крылом; в основном из-за гиперфиксации повседневности в духе дачных циклов, понятных рифм «Wi-Fi» с чем-нибудь ещё, буквальной ностальгии по детскому саду, быстросчитываемых формул написания текста, литературных отсылок на книги «Рипол-Классик» и проч. (здесь и далее сразу оговоримся, что мы никого не ругаем).
В случае ПАБ перед нами предстаёт изысканная и, как бы даже ни хотелось избежать этого слова, высокохудожественная сторона магистрального стиля.
При этом ключевое отличие нового бидермайера в его высоком изводе, как это видно в ПАБ, — метаморфоза читателя во фланёра. Мы повсеместно наблюдаем — в том числе и за пределами шорт-листа, от «Осени…» Михаила Бордуновского до постановки Сергея Кизаса на стихи Фёдора Сваровского — феномен пространственной синестезии поэтического смысла, когда сам текст начинает разворачиваться как физический ландшафт, где читатель бесцельно бродит. Конечно, стоит отметить, что пространства, выбираемые поэтами для созерцания, — и разнообразны, и осовремененны; более того, как мы это увидим ниже, отражают стиль жизни того или иного автора: от кабинета с древностями до апартаментов с ночным студийным освещением.
Новый бидермайер, или же гиф-бидермайер, — стихи воспринимаются в некотором роде как объект, призванный навсегда запечатлеть и проигрывать, как гиф-анимацию, ускользнувший момент, — не феномен одного 2026 года.
Он уходит корнями в историю неподцензурной словесности, и неслучайно магистральный стиль столь отчетливо манифестирует себя именно в ПАБ — он зарождался внутри того самиздатовского круга, силами которого премия когда-то и создавалась, и на его орбите. Книга Валерия Земских «Давеча сейчас» здесь смотрится как памятник одному из истоков.
Критики описывают поэтику Земских как «абсолютную социальную отстраненность», «закрытость от сиюминутных раздражителей», «философскую невозмутимость» — подобно тому, как это происходило в XIX веке у ключевых авторов австро-немецкого бидермайера, например, в филигранной тихой лирике Эдуарда Мёрике.
Главным героем здесь провозглашается Время, а сам метод прочтения превращается в фиксацию «текучести реальности, когда статика равна смерти». При этом это оформляется как «путевые заметки странника во Вселенной» (возвращаясь к пространственной синестезии), где повседневный быт сплавлен с одиночеством Карповки, холодной квартирой и репейником.

Валерий Земских, "Давеча сейчас"
- СПб.: Алетейя, 2026.
- Что это я
- Да вовсе не ты
- Не страдай
- Тебе не по силам
- Я бы и рад
- Но не чувствую облегчения
- Словно застряла горошина в горле
- И ни туда ни сюда
- Это ль причина
- Взвалить на себя чужое
- Взгляни как стекают капли
- По стене
- Наутро проснётся солнце
- И ни следа на камне
- Знаю что ветер развеет пепел
- Не сегодня так завтра
- Пусть тебя это не волнует
- Струны натянуты
- Кто-то играет
- В переходе метро
- Брось монету в шапку
- Если бы откупиться
- Но что взамен
- Те же всходы
- Репейника вдоль тропы
- Как во сне не знаешь
- Куда повернуть
- Хоть секундой раньше
- Торопился
- Пытаясь вскочить на поезд
- Тебе ль объяснять
- Что земля кругла
- И напрасно мчаться
- Чувствуя как она из-под ног уходит
- Уходит
- Что это я
- Заболтался
- За окном помесь заката с зарёю
Уединенный жест бережного обживания малого пространства десятилетиями вызревал в питерском подполье, но огромную роль в формировании этого ландшафта сыграл и московский миф с его тотальной переработкой повседневности у лианозовцев и концептуалистов: после них современная поэзия стала работать с категорией банального как с самоценным эстетическим материалом, напитав ею оптику нового бидермайера.
Разумеется, речь идёт не о буквальном воспроизведении поэтических практик австро-немецкой поэзии двухвековой давности, а о паттернах и структурных перекличках.
Помимо фланёрства и пространственной синестезии, мы бы отнесли сюда новые формы резиньяции: камерность и этика самоограничения приводят к тому, что стиль гиф-бидермайера вымывает не просто прямые, но содержательно контркультурные и авангардные высказывания, при этом форма (точнее — вёрстка, оформление, работа с переносом строки и проч.) может быть сколь угодно (не)экспериментальной.
Новый магистральный стиль составляют абсолютно разные школы, и это особенно ярко видно в сборнике избранного Николая Звягинцева "Шестая свобода" — давно состоявшегося автора, выпускника МАРХИ. Его поэтика описывается через «акмеистическую линию монтажной композиции», где «фрагментарные ассоциации упакованы в рамку невесомой силлабо-тоники». Главное критическое определение его метода — «предустановленная гармония, уравнивающая в правах любые элементы реальности ради целостности ландшафта». Этот архитектурный подход к стиху важен именно как точка структурного совпадения с прошлым: текст здесь работает на создание безопасного, созерцательного и глубоко гедонистического пространства.
Здесь всё великолепно: сам сборник прекрасно оформлен, а отказ от скучной хронологической структуры придает избранному объёмное дыхание.

Николай Звягинцев, "Шестая свобода. Избранное"
М.: Территория ноль тысяч, 2026
- При выезде на Бронную вам может показаться,
- Что собственное тело, будто порция письма,
- Лишается пробелов, колонтитулов, абзацев,
- Сигает, как монета, в музыкальный автомат.
- Рассыпчатая музыка желает достучаться,
- А воздух растворился в окружающих вещах.
- Становятся прозрачными осенние перчатки.
- Такого я на пляже никогда не ощущал.
Стихи Антона Азаренкова доводят изящество нового бидермайера до предела. Это мелодичная, контурно красивая, эстетская и ни разу не душная поэзия. Невольно вспоминаешь линию, что тянется от пастернаковского кинематографического пейзажа к затяжной элегичности конца XX века. И при этом некая общая меланхоличность снова структурно отсылает нас к германоязычной литературе начала XIX столетия: за внешней безоблачностью и медитативностью почти всегда стоит осознание хрупкости гармонии и тоски. С одной стороны, здесь чувствуется безупречная филологическая выучка и верность большой традиции, с другой — современные ритмы и оптика человека, существующего внутри актуального контекста. В целом не хватает огромного, прямо поверх обложки: “Для услады глаз и ушей искушённого читателя”.
При этом ПАБ исторически выстраивала свою репутацию на поиске инаковости. Азаренков на этом фоне кажется автором не отсюда: тяжело представить, как его награждают яблоком и беленькой.

Антон Азаренков, "Мы спим с открытым окном и какие нам снятся сны"
М.: Стеклограф, 2026
- Одни на зимнем пляже, на намыве,
- как будто отвоёваны у тьмы,
- две неподвижные фигурки — мы ли
- стояли там или уже не мы?
- Белел пейзаж, расчерченный по смете,
- невдалеке поблёскивал ЖК;
- вокруг, как смерть, как то, что больше смерти,
- чернела ночь. Ещё два-три шажка,
- и начиналось северное море —
- широкое сплошное ничего, —
- замёрзшее, балтийское, прямое,
- и ты, дрожа, смотрела на него.
- Зачем мне это слышать (Боже, хватит!) —
- подлёдный гул, утробный этот треск,
- под одеялом съёжившись в кровати,
- нательный свой прикусывая крест?
- Хоть чем-нибудь, хоть фоткой на мобиле
- посередине вечной мерзлоты, —
- подумаешь, ну были мы и были.
- Точней, была единственная: ты.
Корни нового бидермайера, безусловно, лежат не только в естественном желании авторов укрыться от безумий последнего десятилетия, как в своё время в созерцательность уходили из-за наполеоновских войн — события энгодичной давности, вероятно, послужили лишь триггером для кристаллизации явления.
Огромное количество ярких литераторов было системно воспитано проектами в духе «Вавилона» и «Новой карты русской литературы», но речь не только о них; ещё в 2017 году вокруг Премии Аркадия Драгомощенко, идеологически близкой к ПАБ, шли масштабные дискуссии о премиальном процессе и о том, что новаторская поэзия незаметно обретает мета-текст. Естественно, мета-текст не существует в виде памятки, как писать актуальную поэзию и быть легитимным автором, но так или иначе в него пытались попасть молодые (и уже не молодые) авторы. Это тоже определило, как выглядит гиф-бидермайер, и определенно заслуживает отдельного фундаментального исследования. Быть может, подобная монография по социологии актуальной поэзии со временем даже попадёт в номинацию «Гуманитарные исследования» ПАБ.

Анна Родионова, "спектр"
М.: Новое литературное обозрение, 2026
[red-moon-desert.jpg]
- Стороны света до мимикрии,
- перевёрнутые следы экзотики.
- Непривычки небесных тел.
- Трассировки взгляда ответственных ниток,
- касавшихся этого мира до нас.
- Непристойная универсальность.
- Если тело встроено в цифровой композит,
- каким зрением он обернётся?
- «Африка» с линиями разметки
- о разземлении.
Если другие авторы шорт-листа так или иначе обустраивают свои созерцательные кабинеты и дачные веранды, то книга Анны Родионовой «Спектр» выходит на принципиально иной уровень разговора. Именно на её победу в этом сезоне хочется сделать ставку: она демонстрирует актуальность в самом лучшем смысле этого слова, выводя новый бидермайер в гиперграфическое описание прекарного лайфстайла. Кроме того, комментарии Никиты Сунгатова и Анны Глазовой оставляют приятное впечатление и действительно расширяют поле толкований «Спектра».
Родионова предлагает новый способ работы с языком креативного класса и цифровым бытом. В первую очередь обращает на себя внимание использование англицизмов. Оно сопровождается тонким переносом самого семантического ядра заимствованного слова. Не менее свежо выглядит архитектоника текста: поэтическая строка здесь освобождена и напоминает где-то презентацию, где-то журнальную верстку, где-то маркетинговый материал. Мультимедийный характер письма подкрепляется через иллюстрации, переданные через закавыченные названия графических файлов. Родионова предлагает читателю запустить процесс репрезентации в собственном воображении. Границы текста размываются и ставятся под сомнение: где начало произведения, где его финал, а где текст работает с категорией предтекстуального? Если убрать или заменить условный [autumn.jpg] на реальное изображение или перевести все иностранные заимствования на русские корни, останется ли текст тем же текстом или это будет новое произведение?
- Тягучие, горючие нитки, неестественность — и свободный
- синапс, апсайклинг сам по себе. Синоптики. Первые медиа.
- Ничьи пехотинцы в холодной воде и место, которое
- не может остаться прозрачным — по крайней мере,
- по краям перекрестка, в ли ́пе, руке, направленной
- просто так.
Виртуальное и материальное прорастают друг в друга через мультимедийность, полимедийность, трансмедийность; взаимопроникновение кода, ландшафта и сознания. Родионова выходит на зелёную повестку, но прежде всего как городской житель, как прекарий; само говорение в её текстах похоже на бытописание маркетолога, удалёнщика, словом, просто человека, который не делит неделю на пять и два, но ничего не передано в лоб; и это экология как устойчивое развитие, экологичное общение, win-win стратегии и абсолютная горизонтальность, функционирующая по законам тенсегрити Бакминстера Фуллера, где жесткость уступает место натяжению и балансу всей системы; для Родионовой горизонталь – это децентрализация.
При этом этот текст, несмотря на бумажное книжное издание в институциональном «НЛО» нужно воспринимать вне традиционного формата бумажной книги – это экслитературное произведение. Это не про чтение вслух. Даже не про чтение глазами. Точнее не только про них. Это поэзия, которая запросто ретранслируется и как живой голос в галерее современного искусства, и как подстрочник к медиапроекту, и как сценарий к перформансу, и, опять же, как то, что образует фиджитальное пространство. «Спектр» мог бы запросто стать закадровым текстом к недавно вышедшему в прокат документальному «Лесу» или любому другому зелёному фильму с сильной операторской работой. И даже больше; такая литература идеально ложится в формат цифрового коллектикума, существующего исключительно в виде распределенной электронной записи, где материальный носитель больше не довлеет над смыслом.
- Думаю, текст в чем-то работает схоже. Когда мне
- говорят, что эти слова не понятны, я соглашаюсь.
- Мне до сих пор непонятны многие тексты, но это
- не мешает мне их воспринимать. Мельчайшие
- интраакции (Барад) оставили в них отпечаток,
- касаясь меня, даже когда я не могу этого отследить.
- Они гладят обратную сторону зрения: тихий танец
- текстов по ту сторону глаз; электричество,
- для которого не нужно условие входа.
- (А здесь начинаются молнии.) Подстерегать трепет,
- заметить его в материальных сетках — в треке,
- в парке. Волокно вместо ткани, уставшей драпировать,
- обертывать, распускать — такой текст. Множество
- языков, которые спрятали, но не от жадности,
- а от нелепой любви, в поле электростатической ветки,
- выросшей вместо селекции, в насмешку.
Читая Родионову, стоит отметить, что гиф-бидермайер технически впитал в себя весь лингвистический экстрим и деконструкцию последних десятилетий. Это изысканная форма, но авангардно-изысканная (верлибр перестал восприниматься как хаос), где каждый автор ищет язык, определяющий именно его индивидуальный стиль жизни. У Родионовой Dinggedicht, то есть бидермайеровское внимание к деталям, переходит к поимке микро-психологических и нейролингвистических нюансов («мельчайшие интраакции … касаясь меня, даже когда я не могу этого отследить»), сближая её с поэзией Евгении Сусловой.
При всей гиперграфической фиксации быта, пусть и экспериментально оформленного, примечательна дистанцированность от описания грубой телесности, агрессивной сексуальности или прямого описания насилия; хотя в послесловии Глазовой отмечается работа с пространством утопического и политического, не только у Родионовой, но и во всём поэтическом шорт-листе ПАБ темы эти звучат крайне келейно, размыто, в десять-двадцать дымовых завес. То, что у авторов XIX столетия выводилось как das sanfte Gesetz, то есть кроткий закон и транслируемая через тишину нравственность, в современной поэзии трансформируется в этичность и новую этику, прежде всего, поэтического текста и взаимной коммуникации. Отсюда же желание избежать вертикальности, официоза и исторической громкости: здесь заканчивается этика (читай: это неэкологично = безнравственно).
Книга Дарьи Мезенцевой в этом ряду выглядит как разглядывание старинных вещей, антиквариата и памятников ушедших цивилизаций.
Поэзия Мезенцевой по большей части сигнализирует о своем присутствии в актуальном поле через узнаваемые маркеры: это филологическое караоке. Однако именно здесь читателя ждет самый живой и подкупающий поворот. «(не)прямые речи» по-настоящему раскрывается там, где в ткань стиха прорывается аристофановский комизм. Как только автор начинает шутить, кабинет её древностей (а Дарья преподаёт древние языки) оживает — и начинает неизменно напоминать чудачество самого фиктивного Готлиба Бидермайера, по которому был назван стиль.
Автору определенно необходимо объединиться с Ростиславом Амелиным, известным по «Античному рэпу». Идеальным перформансом стал бы их дуэт, где Амелин за синтезатором распевает свои этрусские мистификации в духе «РУАННАНАН ООНГ ЛУЛУЛМАН», а Мезенцева вторит ему чистым сопрано: «БРАКС БРЕКЕКЕС КВАКС КВАКС», ну и потом – припев два раза.

Дарья Мезенцева, "(не)прямые речи"
СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2026
AQUA ALTA
- ведь мы в местах, где чудища страшнейшие
- весна такого цвета что
- ут консекутивум
- налево посмотришь направо
- всё чин-чирик
- складно по белому
- синему красное
- булькает всякое
- разное
- пузырится
- вена такого цвета что
- бы не/ут финале
- громозвучная аква
- в детском пенале
- ножик бумажный
- лука пачоли
- стружка фигурки
- персефоновы пчелы
- прочее страшный
- мракс
- брекекекекс
- квакс квакс
Завершает поэтический шорт-лист книга Ростислава Русакова, чья фигура неотделима от издательских и культурных инициатив другарни «ШАЛАШ» и журнала «Волны». Траектория Русакова — это тот самый случай, когда выделить автора хочется в рамках номинации «За заслуги перед литературой», оценивая весь масштаб его присутствия.
Тексты в сборнике «▢▢▢▢▢▢» — поэзия праздношатающегося: она про парки, про Тбилиси, про Москву; это поэзия медленной жизни. К этим стихам действительно хочется возвращаться, они обладают редким магнетизмом, здесь снова и снова срабатывает феномен пространственной синестезии, и тем не менее причина, почему мы считаем, что конкретно в этом шорт-листе Русакова жюри выделяет за деятельность, а не за поэзию — наличие гораздо более контемплятивных поэм, вводящих читателя в транс созерцания; но они не входят в вышедший сборник.

Ростислав Русаков, "□□□□□□"
М.; Тбилиси: Другарня ШАЛАШ, 2025
- В овраге последняя капля
- не может упасть — ну, помоги же этому
- слову оказаться услышанным. Между гигантов
- ходит тлеющая надежда на осень, опрокидывается
- залпом дальний гудок проезжающей вереницы, фоном —
- нескучное лето блестит на титановых скобках
- провожающей школьницы. Вот бы шаг
- продлить, вот бы только — протянуть
- эту веточку охладевшей смелости до слезы:
- занавес растворился бы, расселилось бы
- семя по ветру сосновых угодий. Время
- дышит за каждым углом, пока не свернёшь
- в него скирды собственных интерпретаций. Капля
- всё тычет свой путь над фонарной взвесью:
- ищущий сна — да найдёт приключений
- в недремлющих клумбах, считая свои следы
- преступными очертаниями ушедших в отсутствие
- чёрных песен, стрегущих погрешности, словно
- неровную чёлку. Шорох стремится к слуху
- беспокойного обретения, из можжевельника
- выдаётся белая проповедь, да — но теперь
- даже ты отвернёшься.
К примеру, 10 октября на дне рождения журнала «Всеализм» Ростиславом было прочитано произведение, построенное на чередовании рефрена: «ткни музыку / из пачки вытяни балерину / навстречу губам / подожди / ткни музыку / из пачки вытяни балерину / навстречу губам / подожги» — с пассажами, мерцающими между бытовыми наблюдениями и интроспективностью; конкретно это произведение куда интереснее, как минимум для разбора.
Стихотворный смысл, вёрстка, физические свойства бумаги, иллюстрации… – Русаков работает с книгой как с самоценным артефактом: прежде всего, он поэт-издатель. Это работа с пространством страницы: «▢▢▢▢▢▢» представлен как альбом: лист расположен горизонтально; книга смотрится как концептуальное продолжении серии т.н. брелоков другарни: небольшие книжечки с выемкой, благодаря которой стихи можно носить как аксессуар в связке ключей (или на что у читателя хватит фантазии). Невольно вспоминаются Taschenbücher, то есть карманные календари, которые делали австро-немецкие поэты первой половины XIX столетия – возвращаясь к структурным перекличкам старого и нового бидермайеров.
Культуртрегерские инициативы Русакова, дизайн-решения и непрерывная издательская активность создают вокруг поэзии ту самую живую среду обитания, которая выводит тихий гиф-бидермайер на уровень осязаемого материального объекта. В этом смысле «ШАЛАШ» возвращает слову его визуальную и тактильную ценность, и о другарне «ШАЛАШ» нужно писать отдельную статью.
- В летнем холоде всё иначе —
- сведённые в крике стебли из воска застыли,
- отражения двинулись в такт ветвям, шум ощупывает
- следы застолья, улица мёрзнет. Сквозь
- отдалённый лай пробирается запертый страх
- увидеть в себе отличия. Приглядывая за фонарным
- светом, стон раздаётся в сборках отсохших
- струпьев — их вонь пронизывает участок
- осевшего дома; шаг за шагом — сквозь геометрию
- тени — он ищет себя на нитях волочащихся банок.
- Этот пень, в общем-то, был здесь всю жизнь —
- с густой темнотой вместо сердца влезаешь,
- ещё не зная тянущих вниз коньков, не зная
- уроков предательства и осаживаясь в объятия
- сочувствующих водорослей — утешения
- ила всезнающего, ила давних волнений
- над скрывшимся родничком. Забыв о
- хитрости капли в просторном участке
- предков, брызжешь радостью помощи —
- можно уже оставить надежду. В конце концов,
- это не ты её обесчестил едким замшелым
- утром — только смотрел, не умея
- пошевелиться.
В завершение хочется добавить, что как только герметичная система, каковой сейчас является актуальная поэзия, приобретает узнаваемый магистральный стиль при сохранении разноголосия и отличающихся школ, а также при общем росте популярности самого письма (достаточно посмотреть на рост числа любительских зинов и независимых инициатив) — становится успешной деятельность популяризаторов культуры чтения, потребления сложного текста.
Достаточно посмотреть на рост популярности современного искусства, которое ещё десять-двадцать лет назад сопровождалось совершенно неуместными комментариями зрителей, а сегодня ярмарки в духе Cosmoscow или Ruarts собирают рекордное количество людей и сигнализируют о росте продаж, или же культуру потребления выдающихся вин, где примерно в каждом столичном ресторане винная карта может продемонстрировать огромный выбор натюрных, терруарных и коллекционных образцов; и в вине, и в совриске на протяжении последних десяти лет был огромный процент людей, которые объясняли самой широкой публике, что это такое и как это потреблять, чтобы получать удовольствие, и почему это высоко.
Гиф-бидермайер, который в шорт-листе ПАБ этого года по определению является магистральным стилем, прямо сейчас является главным катализатором изменений, какие произошли с совриском и вином пять-десять лет тому назад;








