Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.
странная-любовь

Странный роман филолога Елифёровой

Филолог-англицист Мария Елифёрова пишет «филологические романы» в наилучшем смысле этого коварного слова

Текст и коллаж: ГодЛитературы
Фрагмент книги и обложка с сайта Litres.ru
В оформлении книги использована картина Эгона Шиле (нем. Egon Schiele; 1890-1918) — австрийского живописца и графика, виднейшего представителя австрийского экспрессионизма.

Выученик филологической школы РГГУ Мария Елифёрова — не только специалист по старинной английской литературе, издатель независимого научного журнала по медиевистике Valla, но и отнюдь не новичок на ниве беллетристики. Ее первый роман с ядовитым (для тех, кто понимает) названием «Смерть автора» еще в 2007 году, то есть задолго до появления «Лавра», вызвал приятное удивление: надо же, оказывается, филолог может преобразовать свои ученые штудии в увлекательную беллетристику!
Мария ЕлифероваНовый роман Елифёровой продолжает эту многоуровневую игру с читателем. Только отправной точкой этой игры стала не история графа Дракулы, как в «Смерти автора», а «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда».


Автор предлагает нам погрузиться в пучины самой темной и непонятной стихии в душе человека — стихии сексуальной и гендерной (что не одно и то же).


И под личиной нарочито старомодного эпистолярного романа резко манифестирует современный взгляд на эти предметы.
Не менее резко выражена позиция автора по другой животрепещущей проблеме современной беллетристики. Будучи автором трех опубликованных книг, Мария Елифёрова не «пошла на поклон» к издательству, а воспользовалась услугами самиздатовского сервиса Litres.ru. Так что ее книгу можно купить и скачать по цене среднестатистической чашки кофе в московском кафе. Приближает ли это смерть автора? Или, наоборот, отдаляет ее?
Ответ, как говорят филологи, амбивалентен.

Мария Елифёрова. «Странная любовь доктора Арнесона»
М., 2017

8. Каролина Крейн – Сигмунду Арнесону, 4 августа 1923

Дорогой доктор Арнесон,

как скоро от «прелестных рыжих волос» вы перешли к теме «духовного сродства»! И вы полагаете, будто я ни разу не слышала этого от кавалеров раньше? Как же наивны ваши приёмы обольщения!

Предложение дружбы я, впрочем, готова принять – но при условии, что вы не будете претендовать на большее. Прошу вас также не приписывать мне мотивов, которых у меня нет. Вы, очевидно, переоцениваете ваше значение в моей жизни, когда воображаете, что я задерживаюсь с ответами нарочно для того, чтобы вас помучить. Повторяю ещё раз: я свободна писать вам тогда, когда сама этого захочу. А шантаж дешёвыми риторическими фигурами вроде апелляций к милосердию – дело, недостойное вашего ума, характера и профессионального опыта.

Если же вы не согласны с моими условиями, просто не отвечайте на это письмо. Вы тоже свободный человек, и вас никто не неволит продолжать переписку.

С наилучшими пожеланиями,

Каролина Крейн.

Интермедия 1. На Харли-стрит

– Чёрт подери! У вас есть хоть малейшая догадка, в какие игры она с ним играла?

Стивен Роу, бледный молодой человек со спадающей на лоб гладкой чёлкой, поднял глаза и посмотрел на инспектора снизу вверх.

– Есть, – странным глухим голосом ответил он. – Всё проще, чем вы думаете. У неё был другой.

– Вы смеётесь? Она переспала с половиной Лондона!

– Это ни о чём не говорит. Такие женщины, как она, могут быть крайне неразборчивы в связях и при этом относиться всерьёз только к одному мужчине.

– И вы можете предположить, кто это был?

– Зачем же предполагать, – отрешённо произнёс Роу. – Это был я.

Заметив удивление Каннингема, он прибавил:

– Да, Каролина была моей любовницей. Поэтому в квартире остались её вещи. А доктор Арнесон решил подарить их дочери экономки. Он был очень обижен на Каролину. И на меня, естественно.

Они сидели в кабинете Арнесона, где все стены были заняты стеллажами с литературой по психоанализу. Заглавия книг вызывали в Каннингеме неловкость – они касались тёмных и стыдных вещей, которые странно было видеть напечатанными. Он чувствовал себя стеснённо в этом пространстве. Чтобы отвлечься, он невольно перевёл взгляд на большую фотографию над письменным столом – всё-таки там были человеческие лица. Фотография изображала доктора Арнесона в Оксфорде на церемонии вручения почётной мантии. Каннингем ещё раз вгляделся в портрет человека, которого и так уже не раз видел на допросах – высокого, широкоплечего, угловатого норвежца со скуластым лицом, тяжёлым подбородком и копной буйных кудрей, выбивавшихся из-под академической шапочки. Даже на чёрно-белом снимке было понятно, что он рыжий. Мантия ему не шла – ему бы к лицу был вязаный свитер рыбака или даже доспехи викинга. Лоб у него был низкий, глаза небольшие и близко посаженные, и, если бы не острый и внимательный взгляд этих глаз, невозможно было бы догадаться о том, что этот неуклюжий верзила – учёный с мировым именем.

«Троглодит», – подумал про себя инспектор. Он-то знал, что даже в более утончённых людях могут просыпаться самые пещерные наклонности.

– Как вы думаете, мог доктор Арнесон убить её из ревности к вам?

Взгляд серых глаз Роу сделался колючим.

– Я, вероятно, с чистой совестью ответил бы: мог. Но «мог убить» и «убил» – не одно и то же, инспектор.

– Мистер Роу, – терпеливо сказал Каннингем, – если вы подозреваете доктора, вам не стоит его выгораживать.

– А кто сказал, что я его подозреваю? – отрезал Роу. – Мне было тяжело потерять Каролину, но я не намерен возводить напраслину на своего учителя – даже в столь некрасивой ситуации, в какой очутились мы оба.

Инспектор вертел в руках фотографию Каролины Крейн, взятую из следственного дела (впрочем, она принадлежала Роу, у которого была изъята предшественником Каннингема). Фотография была похабна – Каролина Крейн позировала обнажённой, в весьма непристойной позе, – и выглядела ещё похабнее оттого, что модель была откровенно непривлекательна. Крупная, не слишком грациозная девица лет двадцати пяти с широкими плечами и маленькой грудью; продолговатый овал лица и близко посаженные светлые глаза выдавали тот же нордический тип, что у Арнесона. Странно, ведь фамилия у неё была чисто английская.

– Скажите, а у мисс Крейн были норвежские корни? – спросил Каннингем. – Она не рассказывала вам о своей семье?

– Довольно кратко. Она незаконнорожденная дочь норвежского моряка и певички из кабаре. Вот всё, что она о себе говорила.

– Не допускаете ли вы, – осторожно поинтересовался инспектор, – что история про моряка была выдумкой?

– Допускаю, – спокойно ответил ассистент. – Но какое это имеет значение?

– А вам не приходила в голову мысль о родственных связях между доктором Арнесоном и мисс Крейн?

Каннингем обдумывал свою новую догадку, пробуя её на вкус со всех сторон. Такая возможность многое объясняла. Страх перед инцестом мог толкнуть Каролину Крейн на самоубийство или тайный отъезд. В последнем случае она, конечно, сделала бы всё, чтобы её не нашли.

– Вы хотите сказать, что Каролина была его дочерью? – Роу нервно рассмеялся. – Вы шутите, инспектор. Она не такая молоденькая, как кажется. На самом деле ей под тридцать. А доктору в этом году исполнилось сорок два. Случай столь раннего отцовства попал бы во все учебники по медицине.

– Он мог бы быть её дядей или братом, – возразил Каннингем. Роу взглянул на него с обидной снисходительностью.

– Инспектор, у него не было старших братьев и сестёр. Он первенец в семье. А его отец умер, когда ему было восемь. Каролины тогда ещё не было на свете. Не ищите готических историй с инцестом там, где их нет. Тут замешаны вещи куда более банальные и вместе с тем куда более щекотливые, чем всё, что может прийти в голову сочинителям бульварных романов.

– А у вас есть собственные версии, куда могла деться мисс Крейн? – напрямую спросил инспектор. Ему не понравилось, что Роу начал темнить.

– Я думаю, – сказал Роу, – она покончила с собой. Она слишком во всём запуталась.

– Как прикажете понимать ваши намёки? – Каннингем начинал раздражаться. Не спрашивая позволения, он вынул из кармана портсигар и закурил. – Мисс Крейн шантажировала доктора?

– В некотором роде, – Роу усмехнулся. – Позвольте мне не распространяться дальше – речь идёт о деликатных подробностях частной жизни доктора Арнесона, и мне не хотелось бы предавать их огласке.

Скользкий тип, недовольно подумал Каннингем. Уж не прикончил он сам Каролину Крейн, чтобы избавить Арнесона от шантажистки? Выбирая между любовницей и учителем, он вполне мог выбрать честь учителя. Инспектор достал из портфеля дневники доктора.

– Вам знакома эта тетрадь?

– Разумеется, – Роу и бровью не повёл.

– Вы владеете норвежским?

– Конечно. Но если вас интересует, читал ли я чужие дневники – не читал и не собираюсь. К тому же я вряд ли узнал бы из них что-то новое для себя.

– Не беспокойтесь, – сухо сказал Каннингем, – скоро я получу перевод, и, возможно, у нас с вами будет о чём поговорить.

9. Из дневника Сигмунда Арнесона

20 июня 1923. Клянусь, программа терапии, которую я разрабатывал для Уильяма Блэкберна, пошла ему на пользу. Невероятно славный парень и талантливый художник; к счастью, мне удалось убедить его, что ему совершенно не нужно становиться таким, как все, и заставлять себя любить гольф и разговоры в курилке. То, что он считает своими проблемами, объяснил ему я, на самом деле его дар, существо его таланта – надо только направить это бурление в нужное русло. И скажу без ложной скромности, это сработало. Он стал гораздо более спокойным и умиротворённым, зато картин стал писать больше, и они превосходны. Я не мню себя знатоком живописи, но и знатоки говорят, что его уровень резко вырос.

Вот почему я так рад открытию его первой персональной выставки – ведь в какой-то мере это и моя заслуга. Я охотно согласился присутствовать на церемонии открытия.

Искусствовед из меня и вправду никакой, но человек с достаточным уровнем образования и вкуса не может не оценить эти картины. Они состоят как бы из извилистых, переплетённых лент, из которых складывается изображение; линии одновременно резкие и текучие. В таком описании картины покажутся скорее уродливыми, да, возможно, какая-нибудь домохозяйка из тех, что выращивают в палисаднике душистый горошек, и сочтёт их уродством – но, ей-богу, они в действительности чудесны. Нежные переходы цвета, от лилового к розовому и жемчужно-серому, а затем к глубокой синеве вечернего моря, завораживают. При столь оригинальной манере письма, тематика картин обыкновенная, даже тривиальная – вазы с цветами, обнажённые натурщицы, деревья на берегу пруда. Мне, впрочем, больше всего понравился портрет девушки в сером платье. Не только картина, но и сама модель была интересна. Не красотка – нет, даже не «миленькая» в обывательском смысле этого слова, и всё же яркая, запоминающаяся, приковывающая к себе внимание. Удлинённое лицо с близко посаженными бледно-синими глазами, несомненно скандинавского типа – соотечественницу я распознаю сразу; короткая шапка рыжих кудрявых волос схвачена красной ленточкой на лбу; губы тонкие и, как мне показалось, не по-женски насмешливые. Я сам не заметил, как задержался у портрета дольше, чем позволяют здравый смысл и респектабельность. Опомнившись, я отошёл в сторону, вернулся к Блэкберну и спросил его, кто позировал для этого портрета.

– Хороша, а? – Блэкберн небрежно кивнул в сторону картины. – Её зовут Каролина Крейн.

– Но это же английское имя? Я готов был сто фунтов поставить, что она норвежка.

– Никто не знает, дорогой доктор, настоящее это имя или нет. А сто фунтов лучше оставьте при себе, они никому не лишние.

– Что значит – настоящее ли имя? Она актриса?

– Вроде того, – с напускным равнодушием ответил художник. – Хотя точнее всего будет сказать – шлюха.

– Она не похожа на шлюху, – заметил я. Блэкберн уставился на меня сквозь монокль, надетый ради парадного случая.

– Доктор, у вас что, любовь с первого взгляда?

Разговор принял глупый оборот, и я его замял. Но портрет не выходит у меня из головы. Я был бы не прочь познакомиться с оригиналом.

<вырвана страница>

 

23.06.2017

Просмотры: 0

Другие материалы проекта ‹Читалка›:

Подписка на новости в Все города Подписаться

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ