Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.

Тайная история Владимира Набокова

По убеждению Андреа Питцер, Набоков «похоронил» в своей прозе прошлое, тайно задокументировав бесчеловечность и жестокость своего века

Текст: Анастасия Скорондаева/РГ

В издательстве «Синдбад» выходит книга американской журналистки и специалиста по русской литературе Андреа Питцер «Тайная история Владимира Набокова».

Набоков для автора — страсть и увлечение всей жизни. В своей книге Питцер постаралась проследить всю жизнь писателя. Изучение архивов, переписки и других документов минувшей эпохи, а также поездки в Россию и встречи с музейными работниками и литературоведами позволили ей открыть некоторые до того неизвестные факты его биографии, а другие осветить более подробно.

Но самое интересное в этом исследовании — попытка автора увязать реальные события из жизни писателя с его литературными произведениями, провести между первым и вторым параллели и найти точки соприкосновения.

Эта книга и биография Набокова, и критический обзор его творчества, и история революционной России, и даже литературный детектив с размышлением о назна­чении настоящего писателя.

Набоков, убеждена Андреа Питцер, «похоронил» в своей прозе прошлое, тайно задоку­ментировав бесчеловечность и жестокость своего века и надеясь, что в будущем его произведения будут «расшифрованы».

ГодЛитературы.РФ предлагает своим читателям отрывок из этой книги.

Отрывок из книги «Тайная история Владимира Набокова» и обложка предоставлены издательством «Синдбад».

Глава четвертая

ИЗГНАНИЕ
1
Путешествие по Черному морю длилось недолго, но за этот срок Владимир Набоков успел понять, что значит быть изгнанником. Пассажиры «Надежды» располагали только тем, что взяли с собой на борт; кормить и поить их никто не собирался. Что ж, все лучше, чем оказаться в захваченном большевиками Севастополе! Кровати и матрацы мгновенно превратились в предметы роскоши. Набоков устроился на скамейке, а его тринадцатилет­няя сестра Елена спала на снятой с петель двери. Место их ночлега кишело вшами, а питаться приходилось со­бачьими галетами. Набоков с отцом по очереди поль­зовались раскладной резиновой ванной наподобие той, которую Владимир Дмитриевич одиннадцать лет назад брал в тюремную камеру. Сергей, отличавшийся еще большей брезгливостью, взял с собой еще одну ванну и однажды на спор искупался в стакане воды.

Переполненный беженцами Константинополь не спешил принимать очередных русских. Прождав два дня в порту, пассажиры «Надежды» так и не получили разрешения сойти на берег. Корабль направился в Афи­ны. В Пирейской бухте его еще двое суток продержали в карантине. Наконец, в день своего двадцатилетия, На­боков ступил на чужую землю.

За три недели, в течение которых семья приходила в себя в Афинах, Владимир успел завести три романа. По­том была дорога в Марсель, откуда Набоковы поездом вы­ехали на север, в Париж. Здесь, как и в Константинополе, Набоков обнаружил, что внезапно попал в число «подо­зрительных» и «нежелательных» лиц. Поток русских эми­грантов, успевших перебраться в Европу годом или двумя ранее, произвел не самое лучшее впечатление на коренных жителей, которые стали опасаться, что бежавшие от боль­шевиков переселенцы задержатся у них слишком надолго.

Набокову недвусмысленно указали на его новый статус, когда они с Евгенией Гофельд отправились в ювелирную лавку Картье на улице Рю де ла Пэ. Влади­мир намеревался продать материнские драгоценности — единственный источник средств к существованию семьи. Но к маю 1919 года за белоэмигрантами закрепи­лась далеко не лучшая репутация, и приказчики вызвали полицию. Возможно, их смутило великолепие жемчуга Елены Ивановны в сочетании с «невероятным» нарядом ее сына. К счастью, Набокову и Гофельд удалось убе­дить приказчиков отпустить их до прихода жандармов. Этому жемчугу предстояло кормить Набокова в первые годы его студенчества.

Перебравшись через Ла-Манш, Владимир Дми­триевич осел в Англии. Он мучительно размышлял о том, что противопоставить успехам Ленина и Троцкого и как убедить Англию расширить союзное вторжение в Россию. Написал очерк о погромах на юге России, утверждая, будто бесчинства в основном творили крас­ные, тогда как офицеры Добровольческой армии делали все, чтобы их остановить. Остальные аргументы были направлены на опровержение пресловутого тождества между большевизмом и еврейством, незаметно просо­чившегося и в его собственные статьи. Соглашаясь, что среди лидеров большевистского движения много евреев, В.Д. Набоков категорически не соглашался с утвержде­нием, что большевики представляют весь еврейский на­род, и призывал еврейскую общину России присоеди­няться к борьбе за русскую демократию.

В Лондоне Владимир Дмитриевич вместе с одно­партийцем Павлом Милюковым основал англоязычный журнал «Новая Россия» (The New Russia), на финанси­рование которого ушла очередная порция драгоценно­стей жены.

Осенью Владимир Набоков поступил в Трини­ти-колледж Кембриджского университета. Чтобы не сдавать вступительных экзаменов, он предъявил комис­сии аттестат своего бывшего тенишевского однокласс­ника Самуила Розова (как полагают исследователи, без злого умысла — просто чтобы показать, что у них с Ро­зовым были одинаковые оценки). Сергея отправили в Оксфорд, но он там не прижился и уже в следующем семестре присоединился к брату в Кембридже. Набо­ков начал с естественных наук, Сергей — с француз­ской литературы. После перевода Сергея из Оксфорда в Кембридж Владимир, который все явственнее ощущал себя писателем, тоже переключился на литературу.

В Кембридже братья явно сблизились. Немало вре­мени они проводили на теннисном корте: Владимир был атлетичнее, однако левша Сергей, несмотря на сла­бую подачу и отсутствующий бэкхенд, ловко отбивал мячи соперника. Сравнивая братьев, их общая прия­тельница тех лет в воспоминаниях называла Владими­ра обольстителем со «злобной ноткой в голосе», а Сер­гея — белокурым денди с падающей на глаза прядью, который ходил на премьеры Дягилевского русского балета в «развевающейся театральной накидке, держа в руках трость с набалдашником».

Набоков недурно боксировал и был голкипером футбольной команды «Тринити», благодаря чему бри­танские студенты охотно приняли его в свой круг. Но более всего его занимала поэзия, главными темами ко­торой по-прежнему оставались женщины и Россия. Да и товарищей он выбирал в основном из русской знати: дружил с графом де Калри, одним князем в изгнании и соседом по комнате Михаилом Калашниковым.

Хотя в письмах к матери Набоков обсуждал толь­ко семейные дела и политику, куролесил он изрядно. В кампусе ему грозили штрафами за хождение по га­зонам. Он без конца затевал драки с каждым, кто, по его мнению, позволял себе третировать русскоязычных студентов. Уважая вековую традицию, согласно которой первокурснику положено сумасбродничать, Владимир сломал у домовладелицы два стула, не считал нужным платить портному и размазывал по стенке еду.

Но сама жизнь заставляла его взрослеть. Владимир, как и его русские друзья, расходился во взглядах с прогрессив­ными британскими студентами. Пока он учился в Кем­бридже, Г. Дж. Уэллс (которого Владимир Дмитриевич в 1914 году принимал у себя в Петербурге) ездил к Ленину и нахваливал перед Петроградским советом большевизм. Сын Уэллса Джордж, тоже участвовавший в поездке, вы­звал Набокова на спор — сыновья отстаивали взгляды отцов. В конечном итоге молодые люди перешли на крик, Набоков окрестил всех социалистов мерзавцами, а присут­ствовавший при этом Калашников призвал «бить жидов».

В письме к матери Набоков назвал реакцию соседа по комнате смехотворной и достойной сожаления; в том споре, надо сказать, не блеснул ни один из участников. Калашников, как назло, подтвердил по меньшей мере один стереотип, который наверняка сложился у англича­нина в отношении белоэмигрантов, — и крыть тут было нечем, ибо товарищ Набокова в самом деле не отличался мощным интеллектом. Те два года, что они жили вместе, Калашников то грозил сжечь книги Набокова, то разгла­гольствовал на тему «Протоколов сионских мудрецов».

Набоков скоро понял, что антисемитизм не огра­ничивается пределами России. В книге «Евреи», напи­санной, когда Набоков учился в Кембридже, и опубли­кованной в 1922 году, Хилэр Беллок, писатель, бывший член парламента и один из ведущих историков своего времени, попытался разобраться в том, что называл «ев­рейским вопросом». Его рассуждения демонстрируют, что в ту эпоху глобальный антисемитизм проник и в британскую научную мысль.

Объясняя причины и следствия «еврейской револю­ции» 1917 года, Беллок отмечал, что бурскую войну, раз­разившуюся в прошлом десятилетии в Южной Африке, «провоцировали и разжигали еврейские деловые круги». Он считал, что постепенно развивается «монополия ев­рейских международных новостных агентств» и число евреев в «руководящих органах Западной Европы» в пятьдесят, а иногда и в сто раз превышает адекватную пропорцию представительства. Беллок приходил к за­ключению, что евреи отчасти сами виноваты в чинимых над ними расправах, поскольку ведут себя пренебрежи­тельно по отношению к окружающим, действуют об­маном, исподтишка и не желают признавать очевидных доказательств еврейского заговора.

И это еще не самое ужасное, что в то время можно было услышать от вроде бы вдумчивого аналитика, в це­лом сочувствовавшего доле евреев. В последующие годы появятся куда менее деликатные высказывания на эту тему.

Что до Набокова, то он, если ему приходилось вы­бирать между британскими сторонниками большевиков и калашниковыми, держался русских. В июне он вместе с братом Сергеем и соседом по комнате уехал на кани­кулы в Берлин, где принялся ухаживать за двоюродной сестрой Калашникова Светланой.

Светлане, как прежде Люсе, посвящались романтиче­ские стихи, но до любви на сей раз было гораздо дальше. Владимира одолевала ностальгия по родным местам. Если в Петербурге его называли иностранцем, то в Лондоне он мучительно чувствовал себя русским. Он цеплялся за все русское. Нашел «Толковый словарь» Даля и работал с ним, чтобы не забывать родной язык. В письмах к матери с тоской, в подробностях, описывал Выру, будто память могла проложить для них дорогу домой, хотя у него уже тогда закрадывались подозрения, что обратного пути нет. Владимир ни дня не мог прожить без поэзии и выражал свою преданность родине тем, что «сочинял стихи на никому не известном наречии о заморской стране».

Ссылки по теме:
Освободитель бабочек — ГодЛитературы.РФ, 22.04.2015
«Вижу сны и веду подсчеты я обычно по-русски» — ГодЛитературы.РФ, 12.03.2015
Строки дня. Владимир Набоков — ГодЛитературы.РФ, 07.10.2015
Возвращение Набокова в СССР — ГодЛитературы.РФ, 01.04.2015
Первая именинница года — ГодЛитературы.РФ, 01.01.2016

22.01.2016

Просмотры: 0

Другие материалы проекта ‹Читалка›:

Подписка на новости в Все города Подписаться

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ