19.11.2026
В этот день родились

Бездна, звезд полна... Михаил Ломоносов

315 лет назад родился Михаил Ломоносов. Его научные открытия заслонили образцовую для современников поэзию, но за бронзовым символом просвещения всё ещё можно услышать живого собеседника

315 лет назад родился Михаил Ломоносов / Федот Шубин. Бюст М. В. Ломоносова / Государственный Русский музей. Санкт-Петербург
315 лет назад родился Михаил Ломоносов / Федот Шубин. Бюст М. В. Ломоносова / Государственный Русский музей. Санкт-Петербург

Текст: Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала «Историк»

Его просветительские и научные заслуги заслонили для нас его поэзию, которую современники считали образцовой. Ломоносов для нас в большей степени символ научного порыва, чем собеседник.

Он родился в Архангелогородской губернии, в деревне Мишанинской, неподалеку от села Холмогоры, осенью 1711 года. Само происхождение Ломоносова давно стало легендарным: великим русским просветителем и первым поэтом своего времени стал «мужик», сын, хотя и зажиточного, но крестьянина, рыбака, ходившего на промыслы в Белое море. Правда, дед Ломоносова со стороны матери служил дьяконом в сельском храме.

«Восторг внезапный ум пленил»

Ранняя смерть матери, первые книги — «врата учености», общение и споры со староверами, а главное, по выражению самого Ломоносова, «упрямка благородная» — всё это заставило его в 1730 году с рыбным обозом ринуться в Москву.

В Белокаменной, в Славяно-греко-латинской академии, Михайло Ломоносов и заинтересовался виршесложением. Там преподавали первые русские пииты — ученики Симеона Полоцкого. Поэзия считалась украшением учебного процесса, занимательным приложением к азбуке, к грамматическим штудиям. К тому времени Феофан Прокопович и Фёдор Журавский уже воспевали победы Петра Великого. Но, когда в Германии Ломоносов познакомился с немецкой и французской поэзией, опусы российских предшественников для него померкли, в них он отныне не находил ни музыки, ни мысли, одно косноязычие. В Марбургском университете он изучал не только горное дело, математику и физику, но и — самостоятельно — постигал основы стихосложения. Он захватил с собой трактат Тредиаковского «Новый и краткий способ к изложению российских стихов», и существенно дополнил его метод, доказав, что русский язык позволяет сочинять стихи в нескольких размерах, варьируя ударные и безударные слоги, различные ритмы и чередования рифм. Этот способ назовут силлабо-тоническим стихосложением.

Сначала Ломоносов набросал в новом стиле несколько переводов, а потом обратился к жанру торжественной оды, которую сложил звучным ямбом. Нашелся и повод — в 1839 году русские войска под командованием Христофора Миниха заняли турецкую крепость Хотин. Ломоносов, учившийся в Германии, почти не знал деталей этого события, но сложил звучную оду, в которой немало ярких строф, целая батальная панорама, а лучшее в ней — самая первая строка:

  • Восторг внезапный ум пленил…

Он твердо знал, что настоящие стихи нужно начинать мощным аккордом. Эта ода считается первым русским силлабо-тоническим стихотворением. Ломоносовский четырехстопный ямб до нашего времени остается основой русской поэзии. Оду, а также собственный трактат «Способ к сложению российских стихов», он выслал в Академию наук. Ее не опубликовали — пока академики получили и осмыслили оду, почила императрица Анна Иоанновна, и стало не до триумфальных стихов.

«Дерзайте ныне ободренны»

Вернувшись в Россию в 1741 году, Ломоносов окунулся в науку. Но в то же время он, по европейским впечатлениям, понимал, насколько важна для просветителя роль придворного поэта. Стихи подчас формируют государственную идеологию — по крайней мере, Ломоносов на это рассчитывал. Многие поэты во все времена восхищались воинскими победами и мудростью государей, но Ломоносов в торжественных одах порой касался оригинальных тем, неведомых другим стихотворцам. Он прославлял просвещение, науки — пылко, горячо, как возлюбленную:

  • О вы, которых ожидает
  • Отечество от недр своих
  • И видеть таковых желает,
  • Каких зовет от стран чужих,
  • О, ваши дни благословенны!
  • Дерзайте ныне ободренны
  • Раченьем вашим показать,
  • Что может собственных Платонов
  • И быстрых разумом Невтонов
  • Российская земля рождать.

Здесь всё вдохновенно. За ликующими фанфарами проступает тревога за судьбы русского просвещения… Так звучала торжественная ода 1747 года в честь Елизаветы Петровны. Эти строки стали настоящим триумфом Ломоносова. При дворе ода произвела сенсацию. Саму дочь Петрову он прославлял за то, что «Здесь в мире расширять науки Изволила Елисавет» и за стремление к миру, к «возлюбленной тишине». И это не только комплименты, но и поучение на будущее: поэт показывал, что покровительство наукам в наш век стало залогом величия государя.

Императрица внимала почтительно, старалась проникаться красотой стиха и награждала пиита. Ее захватили бодрые, жизнелюбивые ямбы. Ломоносов был победителем по духу и привнёс в русскую поэзию мажорные ноты.

После этого каждая новая ода Ломоносова или стихотворная надпись к иллюминациям в честь императрицы становилась событием придворной жизни. Бывало, что за торжественные стихи во славу монархини, он, ко всеобщей зависти, получал вознаграждение, превышавшее трехлетнее жалованье академика.

Еще в конце 1750-х Ломоносов создал «Разговор с Анакреоном» — любопытную поэму (в современном понимании) в диалогах. Мораль нехитрая: поэт-трибун побеждает пожилого эротического проказника. При этом Ломоносов переложил на русский Анакреона (своего оппонента!) не без изящества. Но в собственных ответных репликах показал высокий накал гражданственности. И, что было неожиданно, на этот раз он воспевал не монархиню, а страну:

  • Изобрази Россию мне,
  • Изобрази ей возраст зрелой
  • И вид в довольствии весёлой,
  • Отрады ясность по челу
  • И вознесённую главу…

И свои стихи он считал служением России.

В жанре торжественной оды, которые Ломоносов писал ежегодно, ко дню восшествия на престол императрицы, он достиг совершенства: расточал похвалы, немного поучал, припоминал монархов из прошлого нашей страны, которые с гордостью взирают на дела Елизаветы. Это и Александр Невский, и Иван III, и Грозный, и, конечно, Петр. Репутация «государственного поэта» после смерти Елизаветы Петровны требовала от него гимнов новому императору — Петру III. Это получилось у Ломоносова с натугой: академик не принимал союза с Фридрихом Прусским, которому Петр III отдал все завоевания русского оружия. Зато после скорой гибели императора в оде, адресованной Екатерине II, Ломоносов разоткровенничался:

  • Слыхал ли кто из в свет рожденных,
  • Чтоб торжествующий народ
  • Предался в руки побежденных?
  • О стыд, о странной оборот!
  • Чтоб кровью купленны трофеи
  • И победителей злодеи
  • Приобрели в напрасной дар,
  • И данную залогом веру.
  • В тебе, Россия, нет примеру;
  • И ныне отвращен удар.

Екатерина благосклонно приняла отповедь отвергнутому супругу, но Ломоносов не стал ее любимым поэтом. Императрица уважала его вклад и в науку, и в словесность, но для нее академик был «певцом Елизаветы», символом ее царствования.

Чувствуя себя недооцененным, Ломоносов он изменял своей патетической музе, брал в руки лирическую свирель — и тогда выходили печальные стихи о самом себе:

  • Кузнечик дорогой, коль много ты блажен,
  • Коль больше пред людьми ты счастьем одарен!
  • «…» Что видишь, всё твое; везде в своем дому;
  • Не просишь ни о чем, не должен никому.

Одно название чего стоит — «Стихи, сочиненные на дороге в Петергоф, когда я ехал просить о подписании привилегии для академии, быв много раз прежде за тем же». Жалоба сильного человека — редкая нота для поэзии. Он умел отбросить в сторонку помпезные трафареты классицизма, которые сам же (а кто бы еще взялся?) приспособил к русской литературе.

«Но восприял меня Творец»

В детские годы он восхищенно наблюдал за северным сиянием, пытался разгадать его тайну. В Петербурге, уже будучи признанным ученым, установил в собственной усадьбе телескоп и наблюдал за движением планет, подчас совершая открытия. Не только в астрономии, но и в поэзии. таким открытием стало ломоносовское «Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния»:

  • Лице свое скрывает день,
  • Поля покрыла мрачна ночь,
  • Взошла на горы чорна тень,
  • Лучи от нас склонились прочь.
  • Открылась бездна звезд полна;
  • Звездам числа нет, бездне дна.

Последние две строки — формула всей поэзии и судьбы Ломоносова. Получилось не просто стихотворение «на случай» или астрономическая лекция, изложенная в рифму. «Бездна, звезд полна», — это же и о космосе, и о познании, и о жизни, и о поэзии, и о Боге. Бездна смыслов. Оказалось, что академик в поэзии способен не только на дидактику и высокопарное прославление научных, политических и батальных побед. В «Вечернем размышлении…» Ломоносов много рассуждает о научных проблемах, но в то же время, именно в этом стихотворении он — подлинный поэт, полный сомнений, в природе которых сам до конца не разобрался — и это придает его стихам глубокое лирическое настроение:

  • Вам путь известен всех планет;
  • Скажите, что нас так мятет?
  • Что зыблет ясный ночью луч?
  • Что тонкий пламень в твердь разит?
  • Как молния без грозных туч
  • Стремится от земли в зенит?

Он верит в способности человека всё познать. И это настолько сокровенно для Ломоносова, что читать эти стихи хочется полушепотом. Но его преклонение перед науками только укрепляет веру в Бога — конечно, на свой лад. Познавая мир, он лучше понимает величие божественного замысла и завершает стихотворение риторическим вопросом: «Скажите ж, коль велик Творец?»

Современники, безусловно, числили его первым поэтом России. За красивый слог, звучность, ощущение силы и энергии в его лучших строках. А прежде всего — за ясность образов и идей. Именно этого частенько не хватало даже самым талантливым его собратьям по перу — Василию Тредиаковскому и Александру Сумарокову. Они немало спорили, обменивались эпиграммами. Пожалуй, самая известная из них приписывается Ломоносову: «Сумароков: Ходили ль на Парнас? — Ломоносов: Ходил, да не видал там вас». Тредиаковский считал Ломоносова льстецом и ратовал за более усложненный слог. Сумароков критиковал «архангельского мужика» за излишнюю высокопарность, а в глубине души считал поэзию дворянской привилегией — и свысока поглядывал на конкурентов, даже самых удачливых. В 1743 году они решили устроить поэтическое состязание — переложить стихами 143-й псалом Давида и издать свои опусы без указания авторства. Сборник «Три оды парафрастические» вышел в 1744-м. Читатели признали наиболее гармоничным ломоносовский вариант.

В XVIII веке появился такой жанр — светская духовная лирика. Вольное переложение псалмов с церковнославянского языка на современный в ритмах силлабо-тонической поэзии. Для церковной службы эти псалмы не годились, но они открывали христианские истины дворянам, которые отдалялись от православия и не разбирались в богослужении, а талантливые стихи брали их за душу. Ломоносов вкладывал в свои переложения псалмов особый смысл:

  • Меня оставил мой отец
  • ‎И мать еще в младенстве;
  • Но восприял меня Творец
  • ‎И дал жить в благоденстве. —

Поведал Ломоносов в переложении 26-го псалма. Ведь это о судьбе самого Михайло Васильевича, это не столько перевод из царя Давида, сколько исповедь русского поэта.

«Пою премудрого Российского героя»

Темперамент Ломоносова, его дерзкий юмор, сполна воплотились в самом «крамольном» сочинении поэта — в «Гимне бороде» 1757 года:

  • Мать дородства и умов,
  • Мать достатков и чинов,
  • Корень действий невозможных,
  • О завеса мнений ложных!..
  • Борода предорогая!
  • Жаль, что ты не крещена
  • И что тела часть срамная
  • Тем тебе предпочтена.

Подобно Петру, он связывал с длинными бородами всё худшее, что было присуще дореформенной России — медлительность, чванливость, презрение к наукам. Он высмеял «бородачей» так, что, наш первый император громче всех посмеялся бы над этими куплетами. Конечно, Ломоносов не мог опубликовать эти стихи, которые Синод называл «пашквильными» и даже «еретическими», и все-таки «Гимн бороде» ходил в списках — и его знала вся читающая Россия (например, один из списков сатирического гимна найден в бумагах купца из далекого Якутска). А наказать Ломоносова за эти стихи в конце 1750-х никто не мог: у любимого поэта императрицы имелись высокопоставленные поклонники и заступники.

Но вершина высокого стиля, по иерархии Ломоносова — героическая поэма. Он не сомневался, кто должен стать героем русского литературного эпоса — конечно же, человек, о котором поэт писал: «он бог был твой, Россия» — Пётр Великий, главный враг всех длиннобородых. Пять лет он то и дело возвращался к этому замыслу, но завершил только первые две песни поэмы. Повествованию предшествует величавое начало:

  • Пою премудрого Российского Героя,
  • Что грады новые, полки и флоты строя,
  • От самых нежных лет со злобой вел войну,
  • Сквозь страхи проходя, вознес свою страну…

Ломоносов приводит Петра на свою родину — в архангельский край. Потом — на Соловки, где император вступает в спор со староверами. Художники и скульпторы чаще изображали Петра воином, а для Ломоносова он скорее был первопроходец и первооткрыватель — новых земель, преобразований, наук, которые прежде не развивались в Россию.

Во второй песне Петр с войсками движется от Белого моря к шведской крепости Нотебург (наш император наречет ее Шлиссельбургом). В Олонецком краю он примечает признаки руд и целительных вод, а на Волхове замышляет построить Ладожский канал. Есть в поэме и батальные эпизоды — Петр берет крепость штурмом. Песнь завершает ода Елизавете — продолжательнице петровых дел. И мирных, и ратных:

  • Елисаветины военные дела
  • Как мирные вовек венчает похвала…

Ломоносов считал поэму венцом своего поэтического пути, но это похоже на самообман. По сравнению с его самыми яркими озарениями получилось несколько громоздко и тяжеловесно. Видимо, в те времена академика все-таки больше увлекали точные науки… И все-таки он положил начало традиции, которая в русской словесности оказалась плодотворной. И жанр поэмы, и образ Петра утвердились в нашей поэзии прочно.

Сын гармонии

На похороны Ломоносова, которого провожали в последний путь и вельможи, и академики, явился и его соперник по музе — Сумароков. Сохранились воспоминания, что он тихо сказал Якобу Штелину, знаменитому гравёру и «мастеру фейерверков», указывая на богато убранный гроб: «Угомонился и не может более шуметь!» Штелин ответил мгновенно: «Не советовал бы я вам сказать это ему при жизни».

Ломоносов долго — больше века — был самым «хрестоматийным» русским поэтом. Его оды изучали школяры и гимназисты. Недаром Хлестаков у Гоголя, когда его попросили прочитать стихи, тут же вспомнил ломоносовское — хотя и с ошибкой: «О ты, что в горести напрасно на Бога ропщешь, человек!..» В оригинале — конечно, не в горести, а в гордости. Пушкин — быть может, потому, что лицейские профессора слишком «навязывали» Ломоносова — оценивал его строго: «В Ломоносове нет ни чувства, ни воображения. Оды его, писанные по образцу тогдашних немецких стихотворцев, давно уже забытых в самой Германии, утомительны и надуты. Его влияние на словесность было вредное и до сих пор в ней отзывается. Высокопарность, изысканность, отвращение от простоты и точности, отсутствие всякой народности и оригинальности — вот следы, оставленные Ломоносовым». Право, не самая справедливая оценка. Уж в чем нельзя упрекнуть Ломоносова, так это в «отвращении от простоты и точности». Сам Пушкин, обращаясь к патетическим мотивам (и в «Кавказском пленнике», и в «Полтаве», и в «Медном всаднике») невольно следовал скрижалям «певца Елизаветы». А главное — в стихах академика всегда правили балом логика и «прекрасная ясность». Пушкин был, по собственному выражению, «сыном гармонии». А это — продолжение ломоносовского направления.