Текст: Фёдор Косичкин
"Последний день перед Рождеством прошел. Зимняя, ясная ночь наступила. Глянули звезды. Месяц величаво поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру, чтобы всем было весело колядовать и славить Христа. Морозило сильнее, чем с утра; но зато так было тихо, что скрып мороза под сапогом слышался за полверсты".
Так начинается одно из самых озорных и добрых произведений русской литературы. Турусы на колесах о том, как чёрт украл месяц, а потом повез деревенского кузнеца в Петербург, чтобы тот смог попросить у императрицы пару туфелек для невесты, кажутся совершенно фантастическими, если не просто сказочными, но великий мистик и визионер Гоголь пишет так, что ему безоговорочно веришь. Как веришь и его странному теологическому утверждению: "...черт, которому последняя ночь осталась шататься по белому свету и выучивать грехам добрых людей. Завтра же, с первыми колоколами к заутрене, побежит он без оглядки, поджавши хвост, в свою берлогу". Где у святых отцов написано, что в утро Рождества черт должен убраться в "пекло", как называют ад герои Гоголя? И когда в таком случае ему снова дозволяется оттуда показаться? И кем, собственно, дозволяется? Но, читая повесть, меньше всего думаешь о теологии. Зато представляешь себе великолепную картину восточноевропейской зимы, с белым снегом, скрипящим под крепкой зимней обувью, густыми дымами над печными трубами и запахом дровяных печей, горячими ужинами, веселыми зимними играми, в том числе колядками.
Нам сейчас странно представить, что именно Гоголь вынес древний языческий обычай ("Говорят, что был когда-то болван Коляда, которого принимали за Бога, и что будто оттого пошли и колядки", - признает сам пасичник Рудой Панько, рассказчик "Вечеров на хуторе близ Диканьки") за пределы Левобережной Украины, с Полтавщины, где находится Диканька - и придал ему общероссийскую известность. Точно так же, как Диккенс своей "Рождественской песнью" и особенно описанием в "Посмертных записках Пиквикского клуба" "легализовал" веселые святочные гуляния в Великобритании, придумав попутно ту самую "добрую старую Англию", которая вообще-то никогда не была особо доброй. Гоголь, конечно, сделал это совершенно независимо от Диккенса и по-своему.
Первым это, как всегда проницательно и как бы мимоходом, сразу приметил Пушкин: "Читатели наши, конечно, помнят впечатление, произведенное над ними появлением «Вечеров на хуторе»: все обрадовались этому живому описанию племени поющего и пляшущего, этим свежим картинам малороссийской природы, этой веселости, простодушной и вместе лукавой. Как изумились мы русской книге, которая заставляла нас смеяться, мы, не смеявшиеся со времен Фонвизина!"
Законченный вид этот образ, как принято в XIX веке, приобрел благодаря другому гению - музыкальному, оперному. И уже в начале ХХ века другой великий писатель, Михаил Булгаков, пишет о морозной киевской зиме: "В гостиной - приемной совершенно темно. Николка наткнулся на стул. В окнах настоящая опера "Ночь под Рождество" - снег и огонечки. Дрожат и мерцают". Конечно, имеется в виду не климатическая характеристика, а именно образ "старого доброго Рождества", очерченный Гоголем и получивший законченный вид в постановках оперы Чайковского и в последующих фильмах, в первую очередь в одноименном фильме Александра Роу 1961 года. Последующим сочинителям всех видов, и тем, для которых Рождество - это в первую очередь религиозный праздник, таинство прихода в мир младенца Иисуса, и тем, для кого это мета в первую очередь культурная, остается только следовать этой матрице.
