Текст: Владимир Максаков (книжный обозреватель myweekend.ru, учитель истории и литературы)
Джулиан Барнс. «Исход(ы)»
- Перевод с английского: Елена Петрова
- СПб.: Азбука, 2026
Последний (?) роман английского классика насквозь пронизан фирменной авторской иронией. И это создает даже не двойной, а тройной уровень интерпретации. Неслучайно Джулиан Барнс (или его условный сменщик за письменным столом) искренен до такой степени, что это кажется приёмом. По его собственным словам – автофикшном и эссе. Роман, который является «художественной литературой, но не выдумкой». Герои его жизни превращаются в героев его истории. Он то и дело даёт слово не писать о них, но, понятное дело, нарушает его.
Сюжет не так прост, как может показаться. После пандемии COVID стареющий и всё-таки живой классик (Джулиан Барнс, не обинуясь, пишет о себе, отказываясь от альтер-эго) создаёт свой последний роман со множеством лирических (и не очень) отступлений о жизни, воспоминаний, размышлений о смерти. И о своем ремесле.
Он начинает следить за судьбой двух друзей. Некогда он помог им быть вместе. Это удивительно красивые, хотя, к сожалению, слишком краткие страницы университетского романа в Оксфорде шестидесятых годов – тоже своего рода жанр. Дальше же начинается главная интрига. Ибо в жизни, как и в сюжете, образуется дыра длиной в сорок лет. За это время начинающий писатель стал Джулианом Барнсом, каким мы его знаем. Пара из его друзей успела разбежаться и теперь уже – не в молодом возрасте – воссоединяется. Не без помощи героя-писателя. Получается, что отсутствует большая и, возможно, самая важная часть истории. Писатель не стремится восполнить недостающее с помощью воображения. В итоге зияющая пустота остаётся нам, читателям. Роман своей интонацией приглашает к диалогу с первых же страниц.
Жизнь и текст как бы удваиваются. Ведь сначала «герой» Джулиан Барнс пытается вновь свести своих друзей, опираясь при этом на предшествующий – пусть и не слишком удачный – опыт. Но вслед за тем уже «писатель» Джулиан Барнс пишет о том, как он это делал. Рискуя понять автора лучше его самого, скажу:
И, пожалуй, самое главное – этот рассказ может быть разным.
Литература делает возможным, как писал Иосиф Бродский, пространство: «там длится то, что сорвалось при свете». Не отсюда ли важность сторителлинга? Впрочем, сам Джулиан Барнс выступает как бы за правду и реализм и описывает историю без прикрас. Отсюда условно множественное – и приглашающее – число в названии. Наша жизнь не закончена, пока она не рассказана одним из возможных исходов.
В романе есть ещё одна линия для особо взыскательных читателей. Это авторский диалог с Марселем Прустом. В попытках расставить если не все точки над «и», то хотя бы многоточие после какой-то части «Поисков утраченного времени». И всё-таки кажется, что умная и тонкая ирония и правда скрывает что-то подлинное о нас самих. Что-то, что иначе предстаёт слишком хрупким.
Марио Варгас Льоса. «История Майты»
- Перевод с испанского: Александр Богдановский
- М.: АСТ, 2026
Сюжет ускользает. Ведь писать о революции почти так же сложно, как и её осуществлять. Главный (и в каком-то смысле единственный) герой – Майта: перуанец с индейскими корнями. Он попытался в 1958 году начать восстание. Но потерпел поражение и оказался в тюрьме. Четверть века спустя писатель (почти неразличимое в своей близости к автору альтер-эго Варгаса Льосы) пишет о нём роман. И тоже, кажется, неудачно. Хотя и выпускает его в свет.
В итоге перед нами текст не о революции, а о революционере. О том, как сочетаются «теория» и «практика» революции. Майта должен встретить лейтенанта Вальехоса, годящегося ему в несовершеннолетние сыновья – он относится к нему как к любимому ученику и вместе с ним хочет перейти от слов к делу. К революции и к насилию. Ибо революция и любовь идут рука об руку. И революция, как и война, лекарство против морщин.
Насилие, о котором размышляет Варгас Льоса, пересекается с теорией великого немецкого философа Вальтера Беньямина. Это божественное насилие, сопровождающее революцию. Оно сокрушительно – и оно же последнее. После этого в насилии не будет необходимости. Наивно? Супер.
Горькая ирония: в Латинской Америке история движется, так сказать, не от начала к концу, а по спирали. И по-своему по-христиански. И вот наступает очередной цикл – авторитаризма, революции и насилия, – когда предыдущее поколение узнаёт себя в наследниках. История как бы обнуляется, чтобы повториться почти в тех же декорациях. Только ещё более жестоко – почти в полном соответствии с марксизмом. И это самоподдерживающаяся реакция, ведь старшие дожидаются, пока в младших вновь не возгорится то самое пламя.
Едва ли не самое интересное – следить за тем, как писатель пытается собрать крупицы информации о своем герое. Они полны противоречий, выстроить из них единое целое невозможно. И только роман позволяет рассказать эту историю.
В какой-то момент перед нами возникает что-то вроде целого хора рассказчиков. Они ведут диалоги в разных временных измерениях – и от разных лиц. Главное неизменно: лирический герой (он же писатель, работающий над романом) встречается с теми людьми, что помнят Майту молодым. И погибшим. Это движение такое же циклическое, как и периоды подъёма и спада революции. Писатель сравнивает свидетельские показания. И знает, что поведать об этом толком не получится. Ведь биография революционера взрывает любые рамки своего изложения.
Не надо пытаться согласовать противоречия и находить в них больше общего, чем в них есть. На место истории вступает исторический роман – как что-то гораздо более динамичное, чем сама история. Это победа полифонии – в том числе и в расколотом сознании современного писателя. В какой-то момент события во время расспросов начинают напоминать те, что происходили с самим Майтой. Только в его время ссорится маленький центральный комитет троцкистов – а в эпоху автора двое выпивших мужчин в кафе. Грустная ирония по поводу того, что ничего не меняется.
Всё вместе это напоминает о двух планах революции. Так сказать, практическом и теоретическом. И сложно не думать о том, что
С точки зрения автобиографического мифа самого нобелевского лауреата роман написан как невозможность его же легендарного «Разговора в “Соборе”» – разговора о революции. В строгом смысле нельзя создать биографию революционера. Неслучайно для того романа была выбрана форма диалога. И сейчас написать такой роман невозможно.
Огромное достижение перуанского классика в том, что он до самого конца не переставал осмысливать коммунистический опыт XX века, чётко понимая его важность. В том числе и для будущего.
Джессика Энтони. «Мост»
- Перевод с английского: Ричард Файерштейн
- М.: Corpus, 2026
Один день из жизни маленького американского городка на Восточном побережье. Муж с утра отправляется в церковь с детьми, а его жена остаётся дома и окунается в бассейн, несмотря на прохладную погоду. Так начинается семейная драма, глубокая и тонкая. Рассказ ведётся попеременно от лица мужа и жены, и только в самом конце между ними намечается диалог. Воспоминания раскручиваются медленно, подобно этому самому дню. Здесь неспешность – не подлинность, а нечто другое. Метафорой вины, обмана и даже вообще невозможности говорить и слушать выступает страх перед советским «Спутником-2», запущенном в этот день (2 ноября 1957 года. – Ред.) на орбиту. Нетрудно догадаться, что он успеет несколько раз обогнать почти остановившееся для героев на Земле время. Конечно, американцам проще думать о судьбе несчастной собаки на борту «Спутника», чем о своих собственных бедах.
Но если страх ещё можно преодолеть, то именно тревога зовёт броситься в пропасть. И поэтому перед нами не просто прекрасный семейный роман. Он такой же маленький и мастерски выстроенный, как и городок, где происходит его действие. И семейные проблемы куда глубже, чем кажутся. У каждого из героев своё травматичное прошлое, и язык для разговора о нём все ещё не создан. Любимые нами ритуалы повседневности маленьких американских городков тоже ещё не стали спасительной декорацией, хотя вроде бы всё уже есть: визит в церковь утром, гольф-клуб днём и даже семейный ужин вечером. В итоге перед нами горькое и ироничное переосмысление послевоенных США – эпохи, о которой вспоминается куда лучше, чем она была на самом деле.
Другая подкладка, присутствующая в этом тексте – повседневная скука. От неё хочется совершать сумасбродные, хотя и милые поступки. Забыть хотя бы на время о скучной бессмысленности позволяет общение с иммигрантами: светлая ностальгия по тому времени, когда США были гораздо более открыты, чем сейчас.
Чтобы не разрушать интригу, скажу только, что травмирующее прошлое глубоко укоренено в истории: Холокоста и Второй мировой войны, чьё эхо доносится до вполне благополучных США. Герои отказываются от своей даже совсем невеликой американской мечты, толком не осознавая её.
Однако, пожалуй, самое удивительное в романе Джессики Энтони – его интонация (блестяще воссозданная в переводе): внутренний монолог, воспоминания, описание вместо действия. Осуждения нет даже близко, только попытка понимания. Вполне достаточно для одного дня и для одной ключевой метафоры – моста. На последних страницах это почти экзистенциальная притча о человеческом одиночестве и желании выйти из него.
