Текст: ГодЛитературы.РФ
В Редакции Елены Шубиной вышел сборник, который возвращает читателю важное, но почти забытое имя русской литературы — Авдотью Яковлевну Панаеву. В книгу вошли два ее романа — «Мелочи жизни» (1854) и «Женская доля» (1862), не переиздававшиеся со времени первых публикаций. Для современного читателя это редкая возможность прикоснуться к текстам, долгое время остававшимся вне широкого литературного оборота, и увидеть эпоху середины XIX века глазами писательницы, чье творчество по-новому раскрывает «женский вопрос» того времени.
Панаева показывает эпоху бурных общественных перемен через судьбы женщин, которым приходится сталкиваться с семейным деспотизмом, сословными предрассудками и равнодушием общества. Героини Панаевой удивительно достоверны. Это женщины, которые идут на все ради любви, самоотверженно спасают близких и не боятся бросить вызов обстоятельствам. Они ошибаются, сомневаются, борются, при этом всегда сохраняя собственное достоинство.
Именно с такими героинями можно познакомиться, прочитав фрагмент романа «Мелочи жизни».
Мелочи жизни. Женская доля: романы / Авдотья Панаева / Сост., вступ. ст., коммент. П. Успенский, А. Федотов; подгот. текста З. Гусева, К. Колюпанова; словарь З. Гусева, К. Колюпанова, П. Успенский, А. Федотов. — Москва : Издательство АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2026. — 699 [5] с.
МЕЛОЧИ ЖИЗНИ. Роман
Глава II
На другое же утро на диване в гостиной сидела девочка лет семи, вся в слезах, обложенная куклами и конфектами. Ирина Андреевна утешала ее, говоря, что она заменит ей мать, что будет ее любить; но ребенок, верно, не понимал таких утешительных обещаний, продолжал плакать и призывал свою няньку, которая, спрятавшись за дверь, плакала навзрыд. Пришла Леночка и стала разговаривать с ребенком, рассказывать сказки, потом повела ее в сад, и через час они обе с раскрасневшимися щеками возвратились в гостиную, где Ирина Андреевна торопливо кушала конфекты, выбирая которые помягче и советуя в то же время няньке благодарить Бога и радоваться, что ее барышня попала в добрые руки.
— Да, я посвятила себя сиротам, — говорила она. — Я мать им, настоящая мать. Надо, надо добро делать ближним.
Леночка возилась с сироткой целый день, и только при ней девочка не плакала и не звала свою няню. Эта няня перед уходом домой кинулась в ноги Леночке и молила любить и беречь ее воспитанницу.
— Матушка родная, сжалься над сиротой; никого у ней не осталось; и меня-то от нее отымают; люби ее, не давай в обиду.
— Хорошо, хорошо, встань! — говорила Леночка.
— Вот возьми на сохранение денежек; если ей захочется полакомиться, купи ей. Меня завтра везут в деревню. Родная, не оставь!
И нянька вновь растянулась на полу и так рыдала, что Леночка тоже расплакалась и долго была грустна.
Через несколько дней приехал Борис Федорыч — навестить сиротку. Ирина Андреевна описала ему с необыкновенным красноречием любовь девочки к Леночке и Леночкину заботливость о ней.
— У ней и спит в комнате! И уж как ласкается к ней, точно к родной сестре. Приятно видеть, что труды мои не пропали даром. Я внушила Леночке, что каждая христианка должна быть матерью сиротам... Леночка, Леночка! Позовите Леночку! — кричала Ирина Андреевна. — Ну, что, я думаю, каждый день видитесь с вашим другом Анатолем, а? Прекрасный человек, прекрасный!
— Я познакомился с его сестрой.
— Сестра его добрая женщина; она, бедная, лишилась своего мужа два года тому назад... Пять человек детей! Она убита — убита его смертью! И как были счастливы!.. Я ее выдала замуж... Ах, как были счастливы!.. Мой Анатоль обо всех заботится. Он и в Москву переехал для сестры. Но вы видали ли, говорили ли с ее бель-сер?.. А? Вот умница! Я вам скажу, французский, немецкий, английский знает, как родной язык. О, это девушка замечательная! Природа лишила ее красоты, но зато щедро наградила умом и талантами. Вы поговорите с ней: это ум мужской.
— Я не видал ее.
— О, о, о, смотрите, не влюбитесь в ее ум. Я вам скажу, что я, женщина, — я очаровываюсь ею, когда проведу с ней вечер. Она была страстно любима своим покойным братом, который сделал ее опекуншей всего имения; оно очень небольшое, но жить можно.
— Мне жаль Анатоля: ему надо было бы более свободы по его призванию.
— Что делать! А обязанность брата, дяди, христианина, а? Да вот я, я... Посвятила же себя воспитанию детей; у меня почти все сироты. Я тоже не готовилась к этой роли, во мне течет его кровь. Я горда, как и он!
Ирина Андреевна показала рукой на мужской портрет, висевший над диваном, и продолжала:
— Вы, верно, знаете его. Умнейшая голова был в Москве. Я воспитывалась в его доме, — приход Леночки прервал Ирину Андреевну, которая обратилась к ней: — Ну, что твоя любимица делает, а?
Леночка, ответив на поклон Бориса Федорыча, сказала:
— Она играет в саду.
— Приведи ее сюда.
— Не беспокойтесь: я сам пойду в сад.
— Я называю его курятником, где мои цыплята гуляют... Леночка, проводи в сад mr. Ольховского.
Леночка повела Бориса Федорыча в сад, в котором были три березы да два куста сирени. Идя туда, Борис Федорыч сказал:
— Вас ждут в воскресенье у сестры Анатоля; вы будете? Вас, кажется, они ужасно любят
— Я там бываю каждое воскресенье... Вы давно знакомы с ними?..
— Нет, я нынче только познакомился. Анатоль страшный чудак; он, кажется, не хотел меня знакомить.
— Это мои единственные и давнишние знакомые.
— А знаете ли, что я также ваш давнишний знакомый.
Леночка посмотрела пристально на Бориса Федорыча.
— Мне Анатоль напомнил, где я вас видел; но я был с первого раза поражен: все казалось, как будто ваше лицо мне знакомо.
— Года три тому назад, на петергофском пароходе! — сказала Леночка. — Я вас тотчас узнала.
— Неужто? — улыбаясь, воскликнул Борис Федорыч. — Может быть, вы забыли, но я очень помню, как при выходе с парохода вы еще толкнули меня.
— Я этого не помню...
— Это были ваши родственники, с которыми вы ехали?
— Да, — очень дальние. Я приехала с матерью из Москвы в Петербург — учиться. Она захворала и умерла; я осталась совершенно одна и попала в дом к этой даме, что вы видели на пароходе. Я прожила там с год, и когда они поехали в деревню, то поместили меня здесь и, кажется, совершенно забыли: вот уже два года, как я не имею никакого известия о них. Ирина Андреевна писала множество писем, я тоже — и никакого ответа. Однако я, кажется, наскучила вам...
Леночка сконфузилась своего увлечения, но Борис Федорыч слушал ее с большим вниманием.
— Ирина Андреевна очень добрая женщина, — сказал он.
— Да, после моей матери я больше всех обязана ей.
— Как же вы познакомились с Анатолем?
— Сестра его воспитывалась у Ирины Андреевны. Мы часто виделись, и, когда приехал Анатоль в Москву, она попросила его давать мне уроки рисования; он был так добр, что согласился. Вот наше знакомство.
— Я завидую ему, — сказал Борис Федорыч.
И был прерван голосом Ирины Андреевны, кричавшей по-французски из окна:
— Мr. Ольховский, приласкайте сироту.
Борис Федорыч поцеловал девочку, которая крепко держалась за руку Леночки.
В этот день молодой человек довольно долго беседовал с Ириной Андреевной, которая всех и все знала в Москве.
— Княжна Марья Васильевна? Помилуйте! Да я ее очень хорошо знаю. Она ужасно меня любит; да я-то домоседка, боюсь детей оставить, я, как мать, о них забочусь, и они меня ужасно любят, слушают моего взгляда и плачут, если я не веселая. Наказанье самое страшное для них — это когда они ложатся спать и я, прощаясь, не перекрещу их. Да, надо уметь поставить себя на такую ногу с детьми, чтоб они боялись и любили. О, это очень трудно, очень трудно! Я посвятила себя этому, хотя по временам чувствую, что такой труд не по моим силам. Но что же делать! Долг наш — думать о ближних.
Ирина Андреевна действительно трудилась не по летам своим. В десять часов утра она уже сидела на своем диване, обложенная вышитыми подушками, и принимала визиты; каждый день писала писем до десяти, рассылая их по всей России. (Она считала долгом вести переписку не только с матерью или родственницей воспитывающейся у нее девочки, но даже с ней самой, когда та выходила замуж и уезжала из Москвы, с ее мужем и его родственниками.) Она имела большое знакомство, страстно любила оказывать протекцию и часто успевала; лестно было услужить ей; каждому, кто ни приходил к ней, она с чувством рассказывала о добром поступке такого-то или такой-то. Поэтому многие считали долгом делать ей визиты: авось пригодится когда-нибудь. Вечером она играла в карты с Натальей Николаевной и Авдотьей Ивановной; раскладывала пасьянс, рассылала по всей Москве своего Самсона, который почитал за лучшее уходить к своим знакомым, выполняя только половину приказаний. После обеда она спала с час. Это было единственное время, когда язык ее имел отдых; впрочем, и то не всегда: чаще, сняв чепчик и оставшись в бархатной шапочке с пришитыми к ней пуклями, она садилась у комода, отодвигала средний ящик и лакомилась. Это было хранилище всех лакомств, привозимых знакомыми и родными воспитанницам, которым из этого доставалась очень незначительная доля. Ирина Андреевна очень любила подарки, которые обыкновенно называла «вниманием».
— Мне внимание дорого: значит, вы помните свою maman! — говорила она приезжающим поздравлять ее со днем ангела или по случаю праздника, принимая внимание, которое состояло большею частью из фарфоровых чашек и хрустальных стаканов. Впрочем, она не покупала ничего и по части нарядов; все было дареное. Только пукли, пришитые к бархатной шапочке, составляли собственный ее расход по туалету.
При всех своих странностях Ирина Андреевна способна была сделать и действительно доброе дело; так поступала она, например, с Леночкой, которая была забыта у нее. Она даром держала ее и ласкала; и то правда, что Леночка приняла на себя очень много обязанностей: учила детей рисованию, русскому языку, была вроде вывески для всех, кто приезжал в первый раз, потому что говорила отлично по-французски и по-немецки, обязанная началом хорошего воспитания матери и самой себе. Но все-таки много уже и того, что Ирина Андреевна не попрекала ее куском хлеба. Она только позволяла себе рассказывать каждому гостю печальную историю Леночки, которую бросили у нее и забыли: денег не платят и домой не берут.
— Что ж? Поделюсь с сиротой: другим сиротам доставало моей хлеба-соли, Бог даст, и ей достанет! У нее прекрасное, любящее сердце, привязана ко мне, как родная дочь, — откровенна, как с другом.
Иногда в осенние вечера, когда дождь лил как из ведра и Наталья Николаевна не являлась (впрочем, она вообще рано уходила домой, хоть и жила через дом, страшась разбойников, которых, без сомнения, очень могли пленить ее стразы, блестевшие в темноте), — в такие вечера Ирина Андреевна, сидя с Леночкой, пускалась в описание своего воспитания и жизни в доме того, чья кровь, по словам ее, текла у нее в жилах (хотя это был самый дальний родственник, взявший ее в дом из милости). Рассказы иногда были так трогательны, что у Леночки выступали слезы, а иногда так увлекательны, что Леночке снилась в ту ночь богато убранная комната, Ирина Андреевна — молоденькая, красавица собой, как она описывала себя в молодости, в бальном наряде, в бриллиантах. Одна Парасковьюшка, кажется, знала всю истинную историю жизни своей благодетельницы, но была нема как рыба.
В воскресенье Леночка явилась прощаться к Ирине Андреевне и застала в маленькой гостиной толпу гостей. Леночка была одета просто, но мило.
— Ты к своему другу души? Ну, Христос с тобой! — крестя ее и целуя, сказала Ирина Андреевна и, обращаясь к гостям, продолжала: — Уж так дружны они с сестрой моего Анатоля, так дружны, что готовы обе в огонь и в воду друг за дружку!
Леночка, раскланявшись с гостями, поспешила уйти.
— Леночка! Леночка! — закричала Ирина Андреевна.
Леночка воротилась.
— Засвидетельствуй мое глубокое почтение Клавдии Антоновне, деточек перецелуй да скажи Анатолю, что maman на него сердится, зачем не забежал вчера вечерком. Возьми Парасковьюшку... Одна — сохрани Боже!
— О нет, maman! Она меня ждет.
— Ну, с Богом. Вот сирота, брошена богатыми родными; я призрела ее, воспитываю и, право, благодарю Бога, что мои труды приносят такой плод! — сказала Ирина Андреевна вслед Леночке.
— Да, да, Ирина Андреевна: кто скажет, что она бедная сирота! Как одета! — заметила пожилая гостья.
Леночка, впрочем, одевалась на свои деньги. Она через Парасковьюшку продавала очень много рисунков для носовых платков, для вышивания подушек по бархату, делала копии с образов, рисовала букеты.
Сестра Анатоля, или Леночкин друг души, как выражалась Ирина Андреевна, была женщина еще молодая, но болезненная и всегда грустная. Она была вдова и мать пятерых малолетних детей, лишенная прав распоряжаться и теми малыми средствами, которые у них были. При жизни мужа домом правила его сестра — та самая Клавдия Антоновна, о которой рассыпалась в похвалах Ирина Андреевна, — и она же осталась главою семейства по смерти его: он сделал сестру опекуншей своих детей и состояния. Эта женщина была зла под личиною молчаливой кротости. Она воспитывалась в одном богатом московском доме и получила хорошее образование; природный ум, начитанность, прекрасная память делали ее довольно приятной в обществе. Она имела знакомство с богатыми московскими домами, знала их тайны и не последнюю роль играла в злых слухах, так часто распускаемых о молодых и хорошеньких женщинах. Когда умер ее брат, она стала еще молчаливее в доме; но от этого легче не было бедной вдове. За каждой копейкой она должна была идти к своей золовке, которая отказывала своим племянникам в самом необходимом, говоря, что она должна будет отдать отчет, если дети, ей вверенные, не будут иметь средств к воспитанию. «А хорошее воспитание — единственный источник счастья в жизни», — и на эти слова делалось особенное ударение, и злые глаза Клавдии Антоновны останавливались на грустном и болезненном лице вдовы, которая, в самом деле, воспитываясь под руководством Ирины Андреевны, не могла похвалиться блестящим образованием. Она писала по-русски и по-французски с ошибками, что доставляло Клавдии Антоновне неистощимый источник к насмешкам. Несчастная в замужестве, она скрывала от брата свое горькое положение; но когда муж умер, она скоро почувствовала, что невмочь ей бороться с мелочными ежеминутными неприятностями, и призвала на помощь брата. Анатоль пожертвовал для нее всем, чем мог, то есть переехал в Москву, сделался учителем рисования, чтоб доставать больше денег, и решительно не думал уже об Италии. Впрочем, на это была еще другая причина.
Итак, вот куда поехала Леночка.
Несмотря на раннее время своего приезда, она уже застала там Бориса Федорыча, который, улучив минуту, сказал ей с выразительным взглядом:
— Как мы давно не видались!
— Как давно? — спросила Леночка, избегая его взгляда.
— То есть для меня! Я не смел очень часто бывать у Ирины Андреевны, — тем более, что вы не всегда свободны, как мне сказали. Как вы поздно ложитесь спать! — прибавил он.
— Почему вы это знаете?
— Я проезжал мимо вчера во втором часу: в вашей комнате был огонь... Что вы делали?
Леночка так сконфузилась, что едва могла произнести:
— Читала.
Борис Федорыч не отходил от Леночки: за обедом сидел возле нее, когда пошли гулять, предложил ей свою руку. Все были веселы; даже Клавдия Антоновна хмурилась меньше обыкновенного.
Никогда еще воскресенье так скоро не проходило для Леночки; она, как ребенок, досадовала, собираясь в пансион.
С той поры каждое воскресенье Леночка видела Бориса Федорыча у сестры Анатоля и раза два в неделю у Ирины Андреевны, которую и он начал называть — впрочем, очень редко — maman.
— Вот так, мой милый, дайте руку, дайте! У меня теперь два сына! — в восторге воскликнула Ирина Андреевна, дождавшись от него этого лестного названия.
— Люблю Анатоля, очень люблю, — часто говорила она, сидя вдвоем с Леночкой, — но к Борису Федорычу как-то еще больше сердце лежит. Он такой открытый. А как хорош! Какие манеры! Вот, я думаю, с ума-то сводит женщин!
Леночка слышала похвалы Борису Федорычу даже и от Клавдии Антоновны, которая с некоторых пор изменилась: стала внимательна к Леночке, даже сама в будни приезжала за ней, и всегда в таких случаях Борис Федорыч был на даче. В прогулках она обыкновенно брала руку Анатоля и с жаром говорила о любезности и уме Бориса Федорыча, который вел под руку Леночку. Вообще Клавдия Антоновна так устраивала прогулки и направляла разговор, чтоб раздражать Анатоля, и потом, видимо, наслаждалась его резкими выходками, иногда переходившими пределы приличия. Леночка начала уже чувствовать необходимость видеть Бориса Федорыча, жила только теми днями, как его видела, что не укрылось, вероятно, от него; да и где было Леночке, почти еще ребенку, иметь столько опытности, чтоб скрыть первые ощущения сердца? Она была влюблена в Бориса Федорыча, не подозревая этого сама. Борис Федорыч, кажется, тоже начинал влюбляться. Он уже пожимал руку Леночки, которая в таких случаях вся дрожала, но не сердилась, — и раз, возвращаясь с гулянья, он отстал от Анатоля и его дамы и тихо сказал:
— Элень, ты любишь меня?
Девушка так испугалась, что заплакала. Борис Федорыч поцеловал ее, назвал ты. И когда они возвратились, Леночка была так весела, так счастлива, что Клавдия Антоновна сказала тихо Анатолю, с некоторого времени очень мрачному:
— Не правда ли, весело смотреть на влюбленных?
— Как? Кто влюблен? — побледнев, спросил Анатоль.
— Неужели вы не замечаете? Элень без ума влюблена в вашего приятеля.
Анатоль как бы остолбенел. В тот вечер он не спускал глаз с Бориса Федорыча и Леночки и увидел, что замечание старой девицы справедливо. Первая любовь девушки так детски проявляется, что невольно вызывает мужчину делать глупости, и Борис Федорыч делал их очень много.
С того дня Анатоль впал в страшное уныние; он никуда не показывался, к крайнему огорчению Самсона, которого Ирина Андреевна каждый день гоняла спрашивать о здоровье Анатоля.
Влюбленные выискивали все средства видеться. Покровительница их сначала устраивала свидания, наконец восстала и решительно объявила вдове, что не стерпит долее «такого скандалу». Надо было сказать Леночке; но кто решится? Анатоль и слышать не хотел, сестра его плакала. Старая дева сама положила конец всему.
В одно прекрасное утро Клавдия Антоновна явилась к Ирине Андреевне и была принята радостно, как гостья довольно редкая.
— Клавдия Антоновна, голубушка, родная, вот удружили старухе, садитесь, садитесь, — целуя гостью и усаживая на стул, говорила хозяйка дома. — Все ли здоровы; ваша bel soeur, деточки? Кажется, рождение было третьего дня вашего Коли?
— Да! Как ваше здоровье? — спросила Клавдия Антоновна.
— Плохо-с! Да что! Стара, хлопоты, заботы!
— Да, ваша обязанность тяжела.
— Вы умная женщина: вы хорошо понимаете, что посвятить тебя воспитанию детей нелегко! Нет, надо иметь теплое сердце, строгие правила и большую твердость... Большую! — набивая нос табаком и тяжело вздыхая, говорила Ирина Андреевна.
— Я к вам от bel soeur, — прервала ее Клавдия Антоновна.
— Что угодно? Что угодно? Я ее люблю; я думаю, она бедненькая не утешилась еще: так была счастлива с вашим братцем!
— Сестра прислала меня спросить, знаете ли вы хорошо Бориса Федорыча?
— Бориса Федорыча! Я, говорит, вас, maman, за то люблю — он меня тоже называет maman, — что вы Леночку так воспитали.
Клавдия Антоновна улыбнулась язвительно и сказала:
— Если он порядочный человек, то действительно должен будет очень благодарить вас за Елену Александровну. Ирина Андреевна вытаращила глаза, разинула рот, но на этот раз не нашлась ничего сказать.
— Вы знаете, что моя bel soeur принимает сильное участие в Леночке.
— Как же! Это сестры, она друг души Леночкиной! — с удивлением воскликнула Ирина Андреевна.
— Впрочем, мы все принимаем участие в ней, и Анатоль тоже.
— А я сердита, очень сердита на него: он забыл свою maman! Забыл!
— На это есть причина: не сердитесь.
— Какая? Мaman-то свою забыть!
— Меня bel soeur просила сказать вам, чтобы вы Леночку не отпускали к ней некоторое время, под каким-нибудь предлогом; только, пожалуйста, не говорите ей причину.
Ирина Андреевна привскочила на своем диване и как бы не верила своим ушам.
— Мы живем на даче, кругом публика, домик маленький: ну, знаете, влюбленные...
— Как влюбленные? Леночка!
— Да! Что же странного? Она молодая девушка, Борис Федорыч умен, хорош собою, одет всегда отлично, кажется, богат, судя по его словам.
И в голосе Клавдии Антоновны слышалась злейшая ирония.
— Влюблена! Леночка! — в каком-то восторге повторяла Ирина Андреевна.
— Да, это нас всех очень беспокоит, а всех более Анатоля: он на себя не похож. Мне так жалко его; я ему и говорю, что он ничем не виноват, если что случится; разве можно ручаться за своего школьного товарища. Леночка молода, неопытна, она не понимает, что доброе имя людей, принимающих в ней участие, очень легко могут отдать на суд публики. И я часто думала о вас, добрая Ирина Андреевна: это может очень много, много повредить вам.
— Как? Леночка сделает такую вещь, которая оскорбительна будет для моей чести! А благодарность ее ко мне? Я ей мать заменила... Нет, нет, Клавдия Антоновна! Леночка не способна на это.
— Ах, Ирина Андреевна! Мы с вами также были молоды: припомните, как легко жертвуешь всем для любви. Ирина Андреевна сконфузилась и, понюхав табаку, сказала:
— Я благодарна вам. Если я отпускала Леночку без себя, то знала, что она идет в такой дом, все равно я как будто при ней.
Клавдия Антоновна улыбнулась.
— Да, один Анатоль следил за ней, как самый ревнивый муж.
И гостья встала; кланяясь Ирине Андреевне, она прибавила:
— Прощайте; пожалуйста, и намеку не делайте Леночке, о чем я сказала.
— Помилуйте! Я ли не знаю, как надобно быть осторожной в таких вещах!
Гостья ушла. Ирина Андреевна тотчас написала записку к Борису Федорычу, прося его немедленно приехать к ней, а потом она позвала к себе Леночку; Леночка, очень хорошо изучившая Ирину Андреевну, тотчас догадалась, что с ней происходит что-то особенное.
— Что вам угодно, maman? — спросила Леночка.
— Сядь, мой друг! — величаво отвечала Ирина Андреевна.
Леночка села. С минуту длилось молчание; наконец Ирина Андреевна, понюхав табаку и тяжело вздохнув, сказала наставительно:
— Молодая девушка прежде всего должна думать о своем добром имени.
Для Леночки было довольно: она поняла, в чем дело, и вся покраснела.
— И не только о своем, — продолжала Ирина Андреевна, — а более еще о добром имени тех, кому она всем обязана.
— Мaman! Что я сделала? — чуть не плача, спросила Леночка.
— Я заменила тебе мать, друг мой! Значит, ты во всем должна признаться мне.
— В чем?
— Борис Федорыч...
— Мaman!
— Я очень рада, что ты можешь себе сделать хорошую партию, — сказала Ирина Андреевна.
Леночка с удивлением взглянула на Ирину Андреевну, которая продолжала:
— Да! Только женясь на тебе, он может поправить все. Ты должна требовать.
— Мaman, maman! — вскакивая, с ужасом воскликнула Леночка.
— Так ты хочешь отдать мое имя на позор моим врагам? — воскликнула Ирина Андреевна. — Все знают уже, что он видится с тобой часто. Клавдия Антоновна приезжала предостеречь меня.
Леночка с отчаянием глядела на Ирину Андреевну, которая, забыв всякую осторожность, обещанную Клавдии Антоновне, продолжала:
— Твой друг души просил меня не отпускать тебя более к ней. Анатоль из-за тебя перестал бывать у меня. Ему, голубчику, совестно и жалко свою maman!
И Ирина Андреевна заплакала.
— Мaman, пощадите меня! — зарыдав, воскликнула Леночка.
— Тс! Это Борис Федорыч; я за ним посылала, — сказала Ирина Андреевна.
Леночка побледнела и чуть не упала на колени перед Ириной Андреевной, воскликнув умоляющим голосом:
— Ради бога, не говорите ему ни одного слова об этом. Я убегу, я не знаю, что я сделаю... Только не говорите ничего. Я даю вам слово никогда его не видать. Вы знаете, что я могу сдержать свое слово!
Леночка имела такое решительное и отчаянное выражение лица, что Ирина Андреевна пугливо сказала:
— Что за глупости! Я ничего не скажу, я только выведаю его мнение.
Они говорили шепотом.
Борис Федорыч прохаживался в зале.
