Текст: Василий Авченко
В голливудских «Больших гонках» 1965 года герои, совершающие в начале ХХ века межконтинентальный автопробег, каким-то образом добираются от Аляски до Тобольска. Его улицы освещены факелами: в Сибири – вечный холод и полярная ночь… Ощущение «клюквы». А что на самом деле?
Первый город Сибири
Тобольск, родившийся в 1587 году, вскоре стал центром гигантской, от Вятки до Аляски, Сибирской губернии. Первый губернатор всея Сибири – князь Матвей Гагарин. Сделал немало, но в 1721 году был казнён за лихоимство. Говорили, что дело не только в лихоимстве, – будто бы он хотел отделить Сибирь от России… Или – клевета? Вот три главных Гагарина русской истории: Матвей, Николай (философ-космист Фёдоров, чаявший воскресения мёртвых, – внебрачный сын князя Павла Гагарина) и Юрий. Тут и путь за Урал – «встречь солнцу», и мысль-мечта, не знавшая границ, и снова движение к солнцу, но теперь уже – ввысь…
Именно с Тобольска началась сибирская ссылка, причём первым сюда сослали не человека, а угличский колокол – тот самый, что оповестил об убийстве царевича Димитрия. Освоением Сибири мы во многом обязаны именно ссыльным. В края, где не хватало образованных людей, стали попадать «политические»: от декабристов до народовольцев. Учили, лечили, просвещали… Осуждённые за борьбу против государства, здесь они – такова диалектика империи, всё обращающей себе на пользу, – фактически стали работать на это самое государство, причём за совесть, а не за страх. Польский повстанец Иван Черский стал первым геологом и географом Северо-Востока. Бронислав Пилсудский, осуждённый вместе с Александром Ульяновым по делу о покушении на царя, – первым этнографом Сахалина…
Тобольский уроженец Менделеев выявил рифмы мироздания, скрытые в прозе жизни, божественную гармонию всего сущего, выверенную укладку элементов – первокирпичиков Вселенной. Его таблица – шире химии и физики, она – о мироздании. А сам Менделеев – ещё и экономист, технолог (отец нефтепроводов!), геолог, метеоролог… Ломоносов нового века. Чем дальше на восток, тем меньше людей – и тем тоньше и драгоценнее слой «культурного чернозёма». Когда в Сибири этот слой достиг промышленной, так сказать, толщины, она стала рождать, по слову того же Ломоносова, «собственных платонов и быстрых разумом невтонов».
Дорога на Океан
Тобольск – «ворота Сибири», отсюда землепроходцы шли дальше. Здесь родился Семён Ремезов, автор «Чертёжной книги Сибири» – первого атласа Зауралья. Здесь служил Курбат Иванов, открывший для России Байкал и потом осуждённый за утрату казны. Не были наши первопроходцы непогрешимыми, – авантюристы, часто не в ладах с законом, жадные до соболей… И всё-таки – вершили огромное дело. Среди них преобладали тоболяки, вологжане, архангелогородцы – привычные к морозам, владеющие морским (речным) делом, уживчивые с инородцами. Они шли на восток за «мягкой рухлядью» – пушниной, валютоёмким экспортным ресурсом (позже эту роль стало играть золото, потом – нефть и газ тех же сибирских недр). Но мне представляется, что их вёл ещё и могучий имперский инстинкт.
Всего-то через 60 лет после основания Тобольска появился Охотск – на тихоокеанском берегу. За полвека наши предки прошли Сибирь насквозь, от Урала до Охотоморья. Такой скорости мировая история не знала.
К ХХ веку Тобольск, столица Сибири, превратился в уездный город. Его постигла судьба многих славных городов, подвергшихся расстоличиванию. Енисейск попал в тень младшего брата Красноярска, тот же Охотск оказался на обочине…
Формулировка «Центральная Россия» применительно к Москве и окрестностям давно устарела. С тех пор как Россия дошла до Тихого океана, центр России сместился в Сибирь. Учёные высчитали: он расположен в Эвенкии, в каких-то 16 километрах от Полярного круга.
Роль Сибири не раз менялась: пушная колония, потом – край ссылки и каторги, теперь – центр страны… А ещё – хранилище чистой воды, рыбы, тайги, спасительного консерватизма. Если авангардные космополитичные столицы улавливают, примеряют, осваивают и отторгают мировые моды, то Сибирь хранит традицию.
Клюква от Дефо
В Тобольске есть сквер Робинзона Крузо и памятник ему же. Все мы читали первую книгу Дефо о нём, но была ещё и вторая – «Робинзон Крузо в Тартарии» (татарами-«тартарами» европейцы называли всех зауральцев). Она рассказывает о том, как на старости лет Робинзон возвращался из Китая через Сибирь и зимовал в Тобольске.
Эта книга – учебник психологии захватившего полмира европейца-конкистадора. Китайцев Крузо назвал «презренной толпой… невежественных грязных рабов». О русских: «…Хотя московиты… едва ли заслуживают названия христиан, однако они выдают себя за таковых». О прибайкальцах – бурятах и эвенках: «Из всех виденных мною дикарей и язычников эти наиболее заслуживали названия варваров, с тем только исключением, что они не ели человеческого мяса, как дикари в Америке»…
Смотрю на памятник. Рядом с Робинзоном – Пятница, напоминающий коренного сибиряка-охотника. Нет, великодушный у нас всё-таки народ…
Сами ландшафт и климат отбирают, куют, закаливают. Жизнь в суровых пространствах сформировала русский (в самом широком смысле) народ, способный, подобно Робинзону, выживать в любых условиях. Только нам незачем бросать свой остров-материк. Другого дома нет – и не нужно.
Болото как момент истины, или Человек и вездеход
Пора сказать о клюкве не метафорической, а настоящей.
Западная Сибирь славится бескрайними болотами. Взять село Лайтамак неподалёку от Тобольска. Воды здесь больше, чем земли. Зимой в село добираются зимником, летом – вертолётом. Живут здесь сибирские татары. Ловят рыбу, собирают ягоду на болотах – бруснику, голубику, ту самую клюкву. Сетуют на отсутствие нормальной дороги? Напротив: не мешайте, говорят, жить. А то понаедут геологи, охотоведы, туристы…
О болотах здесь говорят с такой же гордостью, как о море во Владивостоке, тайге в Иркутске, горах на Алтае, тундре в Анадыре. Всяк кулик своё болото хвалит? Но болота есть за что хвалить. Они тормозят «парниковый эффект», поглощают углекислый газ, рождают торф. Болотовед, доктор биологических наук Елена Лапшина из Югорского университета рассказывает: верховые болота, питающиеся от дождей, – резерв чистейшей питьевой воды. Наконец, на здешних болотах растёт девять видов орхидей!
Как Сибирь изжила свой каторжный имидж, так и болотам пора избавиться от образа чего-то грязного, дурнопахнущего, гиблого. Что мы знаем о болотах из книг? В них тонут – Стэплтон в «Собаке Баскервилей», Лиза Бричкина в «А зори здесь тихие…» С трудом выбираются из болота партизаны в «Разгроме» Фадеева… Но, например, Пришвин назвал клюквенники на болотах «кладовой солнца». Из болотного цикла Блока «Пузыри земли»:
…Полюби эту вечность болот…
Болото – сокровище и целый мир. Надо только к нему приспособиться.
Говорят: «Чем круче джип, тем дальше идти за трактором». В болоте застрянет и трактор, но сибиряки нашли выход. Они делают – своими руками – болотоходы. Варят рамы, втыкают в них агрегаты от разнопородных автомобилей, ставят огромные колёса сверхнизкого давления (благодаря им болотоход не тонет и может плыть). В селе Бизине такие опыты переросли в серьёзное производство. Здешние болотоходы «Хищник» покупают нефтяники, геологи, спасатели со всей страны.
Евгений Замятин (не только прозаик, но и кораблестроитель) писал: «Ледокол – такая же специфически русская вещь, как и самовар». Подобным символом можно считать сибирский болотоход, в котором живёт дух Кулибина и Левши. Лишь такое колесо доедет от Аляски до Тобольска, как в «Больших гонках».
Вехи сибирского текста
Сибирь, как и вся Россия, необъятна и разнообразна. Как ощутить всю эту огромную землю – своей? Ногами её не обойдёшь…
Ключ – в культурном освоении пространства, не менее важном, чем военное, административное, демографическое, экономическое. Историю и географию мы постигаем через литературу. Именно она позволяет почувствовать далёкое – близким и своим. Как катаевская Одесса (пусть ставшая заграницей), бажовский Урал, распутинская Ангара, куваевская Чукотка…
Литературная освоенность нашей москвоцентричной страны неравномерна. О столицах пишут сотни авторов – в Зауралье полно если не белых, то серых пятен. Грандиозная история освоения Сибири малоизвестна нам просто потому, что Пушкин не успел взяться за «камчатских ермаков», а Толстой так и не написал роман о русском мужике, дошедшем до стен Китая. Мы не сделали из нашего Дикого Востока того, что американцы сделали из Дикого Запада.
И всё-таки едва ли не все наши классики, от Гончарова до Чехова, смотрели на восток. Начало «Записок из Мёртвого дома» Достоевского – настоящий гимн Сибири: «…Несмотря на холод, служить чрезвычайно тепло… В Сибири можно блаженствовать… Вообще земля благословенная. Надо только уметь ею пользоваться». Не надо замыкаться на столицах и заграницах, нужно познавать свою страну – до самых до окраин.
Путь в полтысячи лет
Если когда-то упорное стремление казаков на восток могло показаться непонятным, то сегодня-то ясно, зачем нам Сибирь. С её обретением Россия стала самой собой – крупнейшей страной, империей особого, неколониального типа. Сибирь спасала и спасает Россию. Без её просторов, ресурсов, народов, влившихся в российскую семью, «сибирских дивизий» мы бы давно исчезли в вихрях истории или рассыпались на осколки. Нам повезло, что за Камнем у нас была Сибирь и что нашлись мужики, которые туда двинулись. Кто-то скажет: нет чтобы навести порядок в своём городе или княжестве… Но если бы мы, отказавшись от Сибири, наводили порядок в своём княжестве, – так княжеством и остались бы. Это не значит, что наводить порядок не нужно. Это значит, что нельзя отказываться от больших задач – от Сибири, Севморпути, космоса… Конечно, можно уютно жить без всего этого. Толстой мог не писать «Войну и мир», Менделеев – не думать об устройстве мироздания… Но для чего тогда мы пришли в этот мир? Закапывать свой дар нельзя, а планку всегда следует ставить как можно выше.
Чтобы жили мы, наши предки проделали колоссальную работу. Открыть землю – подвиг, освоить – подвиг в квадрате. Продолжать освоение Сибири – нам. Большая гонка русского Робинзона длится уже почти полтысячи лет.
