Текст: Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала «Историк»
Его стихи действительно десятилетиями не переиздавались. Пожалуй, кроме некоторых переводов — в первую очередь «Гильгамеша». Но образ расстрелянного поэта стал легендарным, а влияние Николая Гумилева на стихотворчество не ослабевало никогда.
Сын корабельного врача, родившийся в Кронштадте, Гумилев возмужал в Царском Селе, подобно Пушкину. В Николаевской гимназии директорствовал тогда Иннокентий Анненский, о котором несколько лет спустя Гумилев написал исполненные благодарности строки:
- К таким нежданным и певучим бредням
- Зовя с собой умы людей,
- Был Иннокентий Анненский последним
- Из царскосельских лебедей.
- Я помню дни: я, робкий, торопливый,
- Входил в высокий кабинет,
- Где ждал меня спокойный и учтивый,
- Слегка седеющий поэт.
- Десяток фраз, пленительных и странных,
- Как бы случайно уроня,
- Он вбрасывал в пространство безымянных
- Мечтаний — слабого меня.
Впрочем, о первых его поэтических опытах Анненский высказался убийственно: «маскарадный экзотизм». Гумилев долго писал главным образом об Африке — и не только по книжным впечатлениям. Продирался к русской реальности, но увереннее себя чувствовал в диковинном антураже. Это качество большого поэта — преодоление стереотипов, умение перейти от усложненного к простому. Да и Африку он потом основательно изучал уже не по чужим впечатлениям.
Мастер и конквистадор
Гумилев осознанно растил в себе мастера и даже взялся за постоянную рубрику в журнале «Аполлон» — «Письма о русской поэзии», в которой усердно анализировал все происходящее в поэтическом мире, включая и третьестепенные события. Другая важная его черта, проявившаяся в первых же публикациях, — верность воинским традициям и память о героизме предков. В мае 1910 года он писал:
- Мой прадед был ранен под Аустерлицем
- И замертво в лес унесен денщиком,
- Чтоб долгие, долгие годы томиться
- В унылом и бедном поместье своем.
Вождь акмеизма
Несколько лет Гумилев исправно сочинял и публиковал стихи, но заметным явлением его творчество не становилось, пока он не объединил вокруг «Цеха поэтов» ряд молодых авторов, провозгласивших новое течение в литературе — акмеизм.
В начале ХХ века в русской поэзии господствовали два направления: символизм и демократизм. Символисты отказались от методов реализма, их занимало «расширение художественной впечатлительности».
Все переводилось на язык символов. Зыбкая музыка слов нередко становилась важнее содержания. Такая поэзия предпочитает, как правило, внимать запредельному и неземному, и в ней уж точно нет жизнелюбия. Поэты демократической ноты учились у Некрасова, но некрасовских высот не достигли. Писали о горькой судьбине — крестьянской и пролетарской. Воспевали мужественное самопожертвование борцов за свободу, были склонны к революционным течениям.
Самые талантливые символисты — Александр Блок и Константин Бальмонт — в разные годы обращались и к декадентской, и к демократической лире. Бальмонт — это и «Я мечтою ловил уходящие тени…», и «Кто начал царствовать — Ходынкой, // Тот кончит — встав на эшафот».
Блок и вовсе со временем преодолел силу каких бы то ни было стилевых установок и поднялся над всеми направлениями и школами.
Гумилев в 1911 году бросился в атаку на властителей литературных дум, отталкиваясь как от мистических заклинаний символизма, так и от зубастой политической злободневности демократов. Акмеисты опубликовали несколько поэтических сборников — без символов и всякого рода туманностей. «Акме» — греческое слово, обозначающее пору цветения, пору взлета, высшего развития. Впрочем, Валерий Брюсов, наоборот, упрекал акмеистов в установке на примитивизм…
Гумилев не снискал мгновенно славы гения, не стал для любителей поэзии бесспорным открытием — как Блок, не побывал в приятной роли модного кумира — как Бальмонт, Ахматова и Северянин. Он создал школу и сам умел учиться, от сборника к сборнику совершенствуя свое мастерство. Критики считали его поэзию искусственной, слишком продуманной, идущей (о ужас!) от ума, а не от сердца. «В стихах у него отсутствует совершенно магический трепет поэзии, веяние живого духа, того, что принято называть вдохновением, той неуловимой, таинственной силы, которая заставляет "листок, что иссох и свалился, золотом вечным гореть в песнопеньи" и одна дает писателю право называться поэтом» — таков был отзыв о книге «Чужое небо» Бориса Садовского, поэта, близкого Гумилеву по редким для тех лет консервативным убеждениям, но не по литературным вкусам.
Гумилев любил стихи холодноватые, как сталь, и отточенные:
«Я не оскорбляю их неврастенией, // Не унижаю душевной теплотой» («Мои читатели», 1921).
Воин и лектор
Он воевал, был храбрым кавалеристом, прошел несколько кампаний Первой мировой, дважды удостаивался Георгия, а в 1916-м получил младшее офицерское звание — прапорщика.
Февральской революции, ставшей важнейшим событием для петроградской интеллигенции, Гумилев как будто не заметил. Его мысли тогда занимал фронт. О скептическом отношении прапорщика Гумилева к революции мы можем судить хотя бы по одному жесту: вскоре после учреждения Временного правительства он отпросился на Салоникский фронт, в тамошние русские бригады, подальше от родных осин и революционной реальности.
Служба его продолжилась в Европе. Но в 1918 году он вернулся на родину — в уже советскую Россию. Это был поступок.
Советская власть Гумилеву не нравилась. Но и к белым он не примкнул. Во время Гражданской войны работал на территории, которую контролировали красные, никаких протестных статей не публиковал. В первую очередь, его оскорблял распад армии. Был ли он убежденным поклонником идеи русского самодержавия, сторонником монархии без берегов и сомнений? Нет, Гумилева не объяснить формулой «Правее нас только стенка». Однако он не питал ненависти к миру, в котором родился и оперился. Не мечтал о радикальных преобразованиях. Царь, церковь, армия — все это поэт воспринимал как родной привычный круг, как почтенную традицию. В юности мимо него не прошли и Маркс с Чернышевским, но не «перепахали» царскосельского гимназиста.
В голодном Петрограде, в дни Гражданской войны, говорили не только о хлебе насущном, но и о поэзии. У Гумилева мало прямых отсылок к исторической реальности, но они есть:
- Человек, среди толпы народа
- Застреливший императорского посла,
- Подошел пожать мне руку,
- Поблагодарить за мои стихи.
Это про Якова Блюмкина, который в свободное от поэтических чтений время в июле 1918-го убил германского посла графа Мирбаха.
Гумилева многое сближало с советской культурой. А точнее — могло бы сблизить. Об этом редко задумываются, слишком сильны ограниченные стереотипы. Мужественный «гумилевский» стих стал ключевой нотой советской поэзии. Тон задавали его ученики. Цитировали Гумилева Всеволод Вишневский, Валентин Катаев… Как переводчик, просветитель, щепетильник литературного образования, он мог стать крепким звеном советской культуры.
Гумилев успел возродить «Цех поэтов», читал лекции в Институте истории искусств, в студиях Балтфлота и Пролеткульта, в 1921 году сменил Блока на посту руководителя петроградского отделения Всероссийского союза поэтов. В те времена литературные объединения еще развивались без государственной поддержки и политического руководства. Но главное — поэт включился в работу издательства «Всемирная литература». Это была одна из просветительских затей Горького, для осуществления которой он привлек лучших писателей, переводчиков и филологов.
Гумилев показал себя едва ли не самым энергичным сотрудником редакции. Здесь готовили издания русских и зарубежных классиков, жарко обсуждали, «кто более матери-истории ценен», составляли комментарии к текстам. Гумилев для «Всемирной литературы» переводил и готовил к печати «Поэму о старом моряке» С. Т. Кольриджа, «Эпос о Гильгамеше», «Баллады» Роберта Саути и еще несколько изданий в соавторстве (например, «Орлеанскую девственницу» Вольтера и сборник Алексея Толстого), участвовал в создании книги о литературном переводе.
Несколько лет для Гумилева большое значение имела дискуссия с Александром Блоком, разворачивавшаяся в том числе и на заседаниях редакции «Всемирной литературы». Вождь акмеистов не принял поэму «Двенадцать», которую, разумеется, можно трактовать по-разному, но не увидеть в ней благословение пролетарской революции трудно. Гумилев это отторгал.
Горький относился к нему с уважением, хотя и не был большим поклонником гумилевских стихов.
Приведем запись из дневника Корнея Чуковского: «На заседании Всемирной литературы произошел смешной эпизод. Гумилёв приготовил для народного издания Саути — и вдруг Горький заявил, что оттуда надо изъять... все переводы Жуковского, которые рядом с переводами Гумилёва страшно теряют! Блок пришел в священный ужас, я визжал... Горький стоял на своем».
А писал он все сильнее. Одно из последних стихотворений — кардиограмма его тогдашнего состояния:
- После стольких лет
- Я пришел назад,
- Но изгнанник я,
- И за мной следят.
- Смерть в дому моем
- И в дому твоем.
- Ничего, что смерть,
- Если мы вдвоем.
Огненный столп
Воспоминания, связанные с последними месяцами жизни поэта, противоречивы донельзя. Каждый мемуарист невольно встраивал Гумилева в собственный миф о трагической эпохе. Оказавшись в эмиграции, писатели, философы и ученые, как правило, резко «правели». Они постарались забыть, что в свое время приветствовали революцию, сочувствовали террористам…
Таковы воспоминания Сергея Маковского, знаменитого издателя и литератора: он отмечал, что «многие мечтали в Петербурге о восстановлении Романовской монархии, не одна возникала контрреволюционная организация», однако «никто не догадывался, что Гумилев состоит в тайном обществе, замышлявшем переворот». И это-то особенно странно, поскольку, по словам мемуариста, Гумилев «не скрывал своих убеждений» и «самоуверенно воображал, что прямота, даже безбоязненная дерзость — лучшая защита от большевистской подозрительности».
Анну Ахматову (они развелись с Гумилевым еще в 1918-м) подобные высказывания приводили в ярость. Дело даже не в том, что она отрицала принадлежность Гумилева к подпольным заговорам, — в эмиграции, по ее мнению, утвердилось искаженное представление о Гражданской войне, о роли интеллигенции в то переломное время. А Гумилев оставался прежде всего поэтом, а не заговорщиком-нелегалом: литература заслоняла для него политику. Лучшие стихи он написал в последние годы и месяцы жизни, в выстуженных петроградских комнатах. Да еще и Гильгамеша оживил…
И все-таки он имел отношение к заговору против советской власти, о чем-то мечтал, что-то готовил, хотя вряд ли видел себя в политике.
Результат — арест, скорый приговор.
Его пытались спасти. Виктор Колбановский, секретарь Луначарского, вспоминал: «Однажды в конце августа 1921 г. около 4 часов ночи раздался звонок. Я пошел открывать дверь и услышал женский голос, просивший срочно впустить к Луначарскому. Это оказалась известная всем член партии большевиков, бывшая до революции женой Горького, бывшая актриса МХАТа Мария Федоровна Андреева. Она просила срочно разбудить Анатолия Васильевича. Я попытался возражать, т.к. была глубокая ночь, и Луначарский спал. Но она настояла на своем. Когда Луначарский проснулся и, конечно, сразу ее узнал, она попросила немедленно позвонить Ленину. "Медлить нельзя. Надо спасать Гумилёва. Это большой и талантливый поэт. Дзержинский подписал приказ о расстреле целой группы, в которую входит и Гумилёв. Только Ленин может отменить его расстрел".
Андреева была так взволнована и так настаивала, что Луначарский наконец согласился позвонить Ленину даже в такой час.
Когда Ленин взял трубку, Луначарский рассказал ему все, что только что узнал от Андреевой. Ленин некоторое время молчал, потом произнес: "Мы не можем целовать руку, поднятую против нас", — и положил трубку.
Луначарский передал ответ Ленина Андреевой в моем присутствии».
Незадолго до гибели вышел сборник последних стихотворений поэта. Это «Огненный столп», включающий такие шедевры, как «Память», «Слово», «Шестое чувство», «Заблудившийся трамвай». В них изломанность мира, парадоксальные прозрения, неожиданный для Гумилева исповедальный тон — и в то же время отточенный, мужественный стиль. Нерв этих стихов не может не задеть. Каждый из нас когда-нибудь чувствовал себя «заблудившимся трамваем», а в счастливые минуты хотел бы воскликнуть: «Прекрасно в нас влюбленное вино // И добрый хлеб, что в печь для нас садится…»
Трудно представить, что, слагая эти строки, поэт вел «тайный бой» в мире фанатиков и провокаторов. Гумилев «Огненного столпа» далеко ушел от яркой, но все-таки не столь веской поэзии, в которой красовались жирафы и брабантские манжеты.
В стихотворениях Гумилева практически нет упоминаний об исторических катаклизмах, очевидцем которых ему довелось быть. Он остался верен своему принципу:
- Я вежлив с жизнью современною,
- Но между нами есть преграда,
- Все, что смешит ее, надменную,
- Моя единая отрада.
Нынешние интерпретаторы зачастую пытаются подверстать послереволюционные стихи Гумилева под собственные политические стереотипы. Это выглядит неряшливо. Даже в классическом «Слове» (1919) находят антисоветский шифр: дескать, под «новым миром» скрывается послеоктябрьская реальность, а под «разрушением городов» — Гражданская война.
- В оный день, когда над миром новым
- Бог склонял лицо Свое, тогда
- Солнце останавливали словом,
- Словом разрушали города.
Однако эти образы — из другого измерения, и библейских аллюзий здесь гораздо больше, чем политических. Таков Гумилев — он из вечности, а не с газетных полос.