Текст: Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала «Историк»
«Мы все притихли»
Он из подранков войны. Рубцовские стихи о детстве начинаются с таких строк: «Мать умерла. Отец ушел на фронт. // Соседка злая не дает проходу». Все так и было. Отца — бывшего работника Вологодского обкома — все считали погибшим. Николая и его сестру после смерти матери распределили в интернаты. Родня им не помогала. Николай получил воспитание и школьное образование в детском доме в селе Никольском (он чаще называл его Николой), под Тотьмой. А потом оказалось, что отец жив, что просто после ранения создал новую семью и не вспоминал про сына.
Мальчишка сочинял стихи и мечтал стать моряком. устроился помощником кочегара на Архангельский траловый флот. Стал подсобным рабочим на судне, возил тачки с углем: «Я весь в мазуте, весь в тавоте, // Зато работаю в тралфлоте!» Потом учился на маркшейдера, но техникум ему вскоре наскучил. Срочную службу проходил в Северном флоте — четыре года. Ходил по Баренцеву морю на эсминце «Острый». Там публиковал стихи во флотской прессе. После демобилизации долго не мог расстаться с тельняшкой, носил ее с гордостью. Таких называли «перекати-поле». Он переехал в Ленинград, устроился слесарем на знаменитый Кировский — бывший Путиловский — завод. Там стал посещать литературное объединение — и молодые стихотворцы ахнули: этот моряк писал, как им и не снилось. «Мы все притихли, затаили дыхание», — вспоминал ленинградский поэт Виктор Васильев о том, как впервые услышал рубцовские стихи. У него открылся редчайший абсолютный поэтический слух. Рубцов был музыкален: играл на гармони, на гитаре, иногда сочинял песни и исполнял стихи под собственный аккомпанемент. Через много лет на Путиловском, на фасаде заводоуправления установили мраморную мемориальную доску со знаменитыми словами Рубцова: «Россия, Русь! Храни себя, храни!» В день рождения поэта там неизменно собираются его почитатели.
Первым поэтом, которого Рубцов изучил вдоль и поперек, был Сергей Есенин. Потом пришло глубокое увлечение Тютчевым. С его сборником Рубцов не расставался годами, как вспоминали друзья, держал его под подушкой. В то время в русской (да и в мировой) поэзии интонация классического XIX века прервалась. Господствовали рубленые, изломанные ритмы. Склонность к старинному слогу, а главное — мелодии стиха отличала Рубцова от современников. Он сам так сформулировал собственное кредо:
- Но я у Тютчева и Фета
- Проверю искреннее слово,
- Чтоб книгу Тютчева и Фета
- Продолжить книгою Рубцова!..
Приверженцы «чистого искусства» помогли ему найти себя. Но эпигоном он не было никогда. Голос Рубцова ни с кем не спутаешь.
«Буду я, наверное, знаменит»
В 26 лет он послал стихи на творческий конкурс в Литинститут. Во все времена легче всего ворваться в литературу на коньке эпатажа или конъюнктуры. Тогда это означало стихи о партии, гимны стройкам, да просто зарисовки из жизни рабочих в узнаваемом глянцевом ракурсе, с оптимистической барабанной дробью. Рубцов редко брался за такие темы, а если и брался — слова рассыпались, ничего не выходило. Он не мог изменить высоким образцам поэзии, которые сложились в его душе. Даже в стихах, которые он прислал в экзаменационную комиссию, есть сбои, но почти нет штампов. О своей флотской и заводской жизни он писал в приглушенных тонах.
В студенческих компаниях был лидером, никто не оспаривал его право считаться самым многообещающим поэтом курса. С рубцовскими суждениями о стихах спорить не решались. В то время его визитной карточкой были простодушные стихи о юношеском чувстве: «Нарву цветов и подарю букет // Той девушке, которую люблю». Непринужденные, чистые и притягательные стихи. О своей будущей славе он написал с утонченной иронией – и, как это нередко бывало, многое предвидел:
- Моё слово верное прозвенит!
- Буду я, наверное, знаменит!
- Мне поставят памятник на селе!
- Буду я и каменный навеселе!..
Как определить настоящего поэта в веренице «молодых гениев» Литинститута? Иногда достаточно нескольких строк:
- Не грусти! На знобящем причале
- Парохода весною не жди!
- Лучше выпьем давай на прощанье
- За недолгую нежность в груди.
В поэзии многое зависит от одного слова. До Рубцова никто не назвал причал «знобящим», но как это образно и точно. Больше ничего и не надо.
«Тихая моя родина…»
В Москве, в Литературном институте Николай Рубцов — уже не юный, успевший и в армии послужить, и на Кировском заводе поработать – окунулся в богемную круговерть. Но лето проводил в деревне, на родной Вологодчине. «Удивительно хорошо в деревне! В любую погоду. Самая ненастная погода никогда не портит мне здесь настроение. Наоборот, она мне особенно нравится, я слушаю ее, как могучую печальную музыку...» Ездил он и в Няндому, это в Архангельской области. Это тоже край детства поэта. Там и появились такие строки — быть может, главные для Рубцова и для нас:
- Тихая моя родина!
- Ивы, река, соловьи…
- Мать моя здесь похоронена
- В детские годы мои.
- — Где тут погост? Вы не видели?
- Сам я найти не могу.-
- Тихо ответили жители:
- — Это на том берегу.
- Тихо ответили жители,
- Тихо проехал обоз.
- Купол церковной обители
- Яркой травою зарос…
- Тина теперь и болотина
- Там, где купаться любил…
- Тихая моя родина,
- Я ничего не забыл.
Сколько боли спрятано в этих, на первый взгляд, простых описательных стихах. Каждое слово здесь незаменимо. А чувства не изгладятся. Здесь и покаяние, и усталость. Разгадывать тайну уходящего сквозь пальцы времени, которое меняет нас безвозвратно – быть может, в этом смысл поэзии.
«Ах, что-то пойдет на слом»
Нередко его встраивали в один ряд с писателями-деревенщиками. Он действительно дружил с Виктором Астафьевым и Василием Беловым, которые, как и он, жили в Вологде. Есть у Рубцова строки, в которых – нерв этого направления, вся боль. Непринужденная поэтическая речь, в которой немало скрыто:
- Я вырос в хорошей деревне,
- Красивым — под скрип телег!
- Одной деревенской царевне
- Я нравился как человек.
- Там нету домов до неба.
- Там нету реки с баржой,
- Но там на картошке с хлебом
- Я вырос такой большой.
- Мужал я под грохот МАЗов,
- На твёрдой рабочей земле…
- Но хочется как-то сразу
- Жить в городе и в селе.
- Ах, город село таранит!
- Ах, что-то пойдёт на слом!
- Меня всё терзают грани
- Меж городом и селом…
Если в поэзии возможен социологический очерк — то вот вам пример. Вообще-то Рубцову публицистические мотивы не свойственны, в особенности — если сравнить его с другими поэтами ХХ века, состоявшими в Союзе писателей. Он лирик, не больше и не меньше. Один из немногих, кого мы вправе так называть. Поэзия в советские времена выполняла (помимо прочего) роль идеологического инструмента. Такова плата за массовость, за интерес миллионов читателей.
Идеология — далеко не всегда является для поэзии мертвой водой. Можно привести немало примеров (начиная с Буало, а по чести — с Вергилия). Но тога Вергилия подходит не каждому, как и некрасовский сюртук или штаны Маяковского. Он написал несколько сильных стихотворений о России – скорее в блоковском стиле, с мистическим отзвуком. Эти стихи по-блоковски гармоничные. Получилась почти притча:
- Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны,
- Неведомый сын удивительных вольных племен!
- Как прежде скакали на голос удачи капризный,
- Я буду скакать по следам миновавших времен...
Но и такого мистического ветерка у Рубцова немного, точно в меру. Тот самый врожденный слух помогал удержать от почти неизбежного в таких случаях чрезмерного сгущения красок.
Строк «общественного звучания», обязательных для любой большой публикации в те времена, у него немного. Его — как поэта — мало интересовали великие стройки, подвиги комсомола, а тем более — классовые бои латиноамериканских народов за свободу. Не тянуло его и на эпос, на стихи и поэмы о Куликовской битве или Великой Отечественной. Он оставался верен своему дару. Критики причисляли Рубцова к «тихой лирике», которую противопоставляли эстрадной, трибунной поэзии. Видели в нем наследника несуетного направления русской классики. Слово «тихий» действительно важно для Рубцова, но все «партийные» определения в литературе условны.
«Как последнюю сказку свою»
Баллада о любви, напоминающая лучшие романсовые традиции русской поэзии, но, в то же время, принадлежащая ХХ веку с его ритмами – это его стихия.
Когда в издательстве «Советский писатель» приняли к печати сборник Рубцова «Звезда полей», получив ощутимый аванс за эту книгу, он сказал приятелю и земляку, литературоведу Феликсу Кузнецову: «Теперь куплю корову. Гета и теща будут довольны. Буду жить в деревне, писать стихи. Приезжать в Москву только на экзамены». Но его очередная поездка в Никольское завершилась расставанием с женой и дочерью. Все случилось почти буквально, как в его стихах:
- Мать придет и уснет без улыбки…
- И в затерянном сером краю
- В эту ночь у берестяной зыбки
- Ты оплачешь измену мою. «…»
- Но однажды я вспомню про клюкву,
- Про любовь твою в сером краю
- И пошлю вам чудесную куклу,
- Как последнюю сказку свою.
- Чтобы девочка, куклу качая,
- Никогда не сидела одна.
- — Мама, мамочка! Кукла какая!
- И мигает, и плачет она…
Это исчерпывающее современное стихотворение о расставании. Эпатаж не требуется, как и эффектные неслыханные рифмы. Чистая мелодия печали все перетянет.
Рубцов умел превращать в поэзию все свои неурядицы. А чудесную куклу он действительно купил для дочери в московском магазине «Лейпциг». Но по дороге в Никольское потерял ее где-то в вокзальной суматохе. Пришлось снова искать по магазинам куклу для Леночки. Но та, что умела моргать, осталась только в стихах и в легендах.
Крещенские морозы
В январе 1970 года Рубцов написал:
- Я умру в крещенские морозы.
- Я умру, когда трещат берёзы.
- А весною ужас будет полный:
- На погост речные хлынут волны!
- Из моей затопленной могилы
- Гроб всплывёт, забытый и унылый,
- Разобьётся с треском, и в потёмки
- Уплывут ужасные обломки,
- Сам не знаю, что это такое…
- Я не верю вечности покоя!
Прошел год. И он действительно погиб в Крещенье.
Жизнь прервалась, началась слава. Как это бывает, по горькой иронии литературной судьбы, время Рубцова началось после гибели поэта. Его стихи и прежде издавались, звучали по радио, любители поэзии следили за его публикациями. Но громкой известности, больших тиражей, всенародно любимых классических романсов и эстрадных песен на его стихи не было. Все это пришло только после раннего некролога. Уже в 1970-е его издавали миллионными (!) тиражами – и эти книги не залеживались на магазинных полках. Он вошел в школьные хрестоматии, вокруг его стихов выстраивали теории диссертанты. И сегодня, когда после вологодской трагедии прошло полвека, именем Рубцова называют улицы и фестивали. Песни на его стихи звучат и под гитару, и в эстрадном, и в фольклорном исполнении, и с консерваторской сцены. В 1985 году, в Тотьме, на берегу реки Сухоны, открыли памятник поэту. Его создал скульптор Вячеслав Клыков. Он задумчиво сидит на бронзовой скамейке возле берез, накинув пальто. Потом памятники поэту появились в Вологде, в Емецке… Жизнь его вышла печальной, мрачной, а в душе поэта, как в горнице, светло – и эта звезда всегда будет согревать неравнодушных. Остальное второстепенно.
