Текст: Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала «Историк»
Повесть — а если следовать авторскому определению жанра — сказ давно признан классическим. С него мы начинаем знакомство с Лесковым, а многие, увы, им ограничиваются.
История создания сказа хорошо известна.
Лето 1878 года Лесков провел в Сестрорецке на даче у служащего местного оружейного завода, полковника Болонина, отличного собеседника. Там, в Сестрорецке, писатель не раз обсуждал со знакомыми известную прибаутку об английской стальной блохе, которую тульские мастера подковали и отослали обратно. Судя по всему, уже тогда у Лескова зародилась мысль написать произведение на основе этого присловья. Он увидел в ней метафорический смысл, и из этого вылупилась трагикомедия.
Литературная судьба Лескова необычна. Он современник Толстого, Достоевского, Гончарова. Ни критики, ни читатели не могли понять, на какой полочке располагать его книги. Кто он — консерватор или либерал, монархист или революционер, наконец, западник или славянофил? Определить невозможно. И сегодня, и полтора века назад. Так же трудно у Лескова определить, когда он ехиден, когда сентиментален, что для него свято, а что подвергается осмеянию. Он ускользал. И ухитрялся перессориться со всеми. Проще всего объявить, что Лесков остался непонятым. Так и было. Скорее всего, его проза на однозначные оценки и не рассчитана.
Сказ опубликовали в нескольких номерах в славянофильской газете «Русь» — и читатели не прошли мимо этой повести, резонанс она получила достойный. Не смолчала и критика, отмечавшая «набор шутовских выражений в стиле безобразного юродства». Звучали упреки в заимствовании фольклорного сюжета, что «роль писателя свелась к простому стенографированию». И это — в главных литературных журналах и популярных газетах.
Лесков позволил себе обидеться и ответил обстоятельно:
«Всё, что есть чисто народного в «Сказе о тульском Левше и о стальной блохе», заключается в следующей шутке или прибаутке: «англичане из стали блоху сделали, а наши туляки её подковали да им назад отослали». Более ничего нет о «блохе», а о «левше», как о герое всей истории и о выразителе русского народа, нет никаких народных сказов, и я считаю невозможным, чтоб об нём кто-нибудь «давно слышал», потому что, — приходится признаться, — я весь этот рассказ сочинил в мае месяце прошлого года, и левша есть лицо мною выдуманное. Что же касается самой подкованной туляками английской блохи, то это совсем не легенда, а коротенькая шутка или прибаутка, вроде «немецкой обезьяны», которую «немец выдумал, да она садиться не могла (всё прыгала), а московский меховщик взял да ей хвост пришил, – она и села». Это справедливо. Повесть прибауткой не исчерпывается.
Сказовая интонация давалась Лескову легко. Это стихия, в которую он нас вовлекает с первой фразы. Мы познаем, что такое игра слов, как правило, по английской детской поэзии. А еще — по русским скороговоркам, докучным сказкам, которые собирал Афанасьев…
Кому-то этот стиль показался манерным. Сказ «весь от начала до конца представляется набором шутовских выражений — в стиле безобразного юродства. Разные сатирические ухищрения не прикрывают собою некоторого национального самохвальства, которое жило в душе Лескова и, можно сказать, сохранилось до конца его дней — в постепенно бледнеющих чертах», — писал в 1901 году Аким Волынский. Многие расслышали в «Левше» «хвастливый тон», как будто не замечая горькой судьбины тульского мастера. Но в каждой его шуточке ерничества куда больше, чем «хвастовства».
Лескова всегда притягивали судьбы самородков, необычайных одаренных людей, к которым нередко равнодушны современники, да и в истории их забывают. Таков и Левша. И из этого сказа в нашу речь вошли не только крылатые выражения и очаровательно искаженные словечки, но и сам образ Левши, само его имя. Так мы называем справных мастеров и одержимых горемык с золотыми руками.
Сказ — свободная стихия, в которой все подчинено только писательской, художественной логике. В нашей истории возникает Матвей Платов — историческая фигура, легендарный казачий граф, герой штурма Измаила и Отечественной войны 1812 года. Это народный взгляд на Платова, на его порывы, на его гнев, на его справедливость и ограниченность. И не беда, что подлинный Платов скончался до прихода к власти Николая I. Это сказ, а не историческая хроника, а в народной памяти Платовы сохраняются надолго и встраиваются в любой контекст.
Интересен и финал. Когда в конце печальной истории к нему пришёл полшкипер с просьбой спасти Левшу, атаман отказался помогать, заявив, что он вышел в отставку и его более не уважают. Образ интересный, хотя и не соответствующий исторической правде. Он послал британца к коменданту Петропавловской крепости Скобелеву — деду известного в будущем полководца. Думается, Лесков сознательно ввернул в повествование эту легендарную фамилию. Ему необходимо было пропитать сказ фольклорными мотивами. Чтобы каждый герой выступал в символическом ореоле. Здесь и наше представление об англичанах, и народный взгляд на мастерство, на императоров. И — на Платова и Скобелева, чьи имена помнились. О них действительно слагали сказы и лубочные истории. Этот жанр и воспроизвел Лесков, усложнив его вторым и третьим планами. Получилась загадка, закутанная в тайну.
Сказ вдохновлял многих. Какие иллюстрации к «Левше» получались у художников! Тон задал, вероятно, Борис Кустодиев, который в 1924 году оформлял спектакль Алексея Дикого. Инсценировку «Левши» написал тогда Евгений Замятин.
Мультфильм по «Левше» (замечательный!), созданный в 1964 году, и фильм Сергея Овчарова, который появился в 1986 году — тоже далеки от строгих канонов буквалистского отношения к экранизациям.
Кстати, в мультфильме Ивана Иванова-Вано политические намеки Лескова стали конкретнее: мы видим, что Россия проиграла Крымскую войну, потому что никто не внял предостережениям мастера.
Как ни странно, сказ Лескова располагает к интерпретациям — даже самым смелым. Само произведение написано в нарушение правил и предписаний. Лесков дал фабулу и набросал контуры гротескного мира, в котором можно действовать! «Левша» — это великая фантазия в лубочных тонах, а лубок — это жанр остросюжетный. Поэтому меня не удивляет, что, оттолкнувшись от Лескова, кинематографисты пришли к шпионскому детективу.
Выходит на экраны новый фильм по мотивам «Левши». Интерпретация классического сюжета с переосмыслением в авантюрном духе, с новой интригой — это не ново. Сумеем ли мы сегодня, подобно Лескову, показать XIX век многомерно, без пиетета? Ни в коем случае нельзя превращать «Левшу» в идиллию. Хорошо бы нам взять от Лескова умение трезво оценивать свои силы и возможности. Пока это не получается: уж очень хочется хвастать. Сказ получился взрывоопасный, его в любую эпоху можно воспринимать как послание из сегодняшнего дня.
История о Левше и о механической блохе не должна превращаться в глянцевый, приглаженный интерьер для ретродетектива. Но когда герои идут против течения, преодолевая равнодушие и предательство, в новом фильме может мелькнуть лесковская искра. Кстати, в огромном наследии Лескова редкий очерк или рассказ хотя бы косвенно не связан с криминальной стороной жизни. В детективы он годится. А то, что история Левши продолжается — закономерно. Это сказ, легенда, а она, в соответствии с правилами фольклора, вечна. Новым прочтениям не будет предела.
