Текст: Денис Краснов
Отрывок, опубликованный под названием «Люль», встретил одобрительный отзыв Георгия Адамовича. Один из главных законодателей литературных вкусов русского зарубежья откровенно признался: из рукописей эмигрантского «самотёка» только нашумевший роман М. Агеева привёл его в состояние «радостного шока», похожее на то, что он испытал от прочтения повести никому тогда не известного Виктора Емельянова.
Два года спустя, когда «Свидание Джима» вышло в Париже отдельной книгой, Адамович не стал скупиться на похвалы: «Новое имя в нашей эмигрантской литературе – В. Емельянов. Имя, которое должно было бы в ней запомниться и удержаться. Если бы Емельянов ничего больше не написал, его “Свидание Джима” вещь настолько своеобразная, что её одной достаточно для признания автора истинным художником».
Трогательное повествование ирландского сеттера Джима о возвышенной любви к борзой Люль неразрывно связано с трагической судьбой его хозяина, русского писателя-эмигранта, ожидающего возвращения своей возлюбленной. По словам того же Адамовича, «животным уже случалось в русской литературе быть в центре рассказа, страдать, грустить или радоваться. Но при этом они всё-таки оставались животными. У Емельянова трудно определить, где кончается мир собачий, где начинается мир человеческий: всё умышленно спутано, переплетено. В конце концов, человеческое, конечно, торжествует над животным, и записки собаки становятся в нашем воображении дневником обыкновенным».
А вот на Владимира Вейдле повесть произвела «двойственное впечатление – душевной привлекательности и литературной беспомощности... Автор пишет просто, гладко, неискусно, но и безыскусственно. Рассказ им ведётся с обезоруживающим простодушием, которое, в конце концов, не всякому доступно… Но искусство – жестокая вещь, и для искусства этого мало».
В то же время Юрий Терапиано утверждал, что «это был не обыкновенный любовный или психологический роман, а история души, встреча души с возлюбленной».
Так или иначе, «Свидание Джима» подарило автору первую настоящую встречу с большой литературой. И эта встреча стала возможной благодаря незаурядной словесной обработке тонкого душевного опыта. Поэтесса Ольга Можайская, ставшая супругой Емельянова вскоре после их знакомства на квартире Алексея Ремизова, утверждала, что книга содержала немало автобиографических отсылок. Из предисловия Можайской к посмертному изданию повести и приведённого там письма Емельянова мы узнаём основные вехи его биографии.
Виктор Николаевич родился 26 июля (7 августа) 1899 года в Екатеринбурге, учился на медицинском факультете Таврического университета в Симферополе, но окончить его не успел. Участвовал в Гражданской войне, служил радистом на Черноморском флоте, в 1920-м покинул Россию и после двух лет, проведённых в Болгарии, в 1923 году оказался во Франции. Без каких-либо связей и хорошего знания французского языка, а также «с рукой, отсохшей от ранения» (так писал Владимир Варшавский в книге «Незамеченное поколение»), Емельянов 11 лет отработал на автомобильном заводе в парижском пригороде.
На этот период выпадают и первые пробы пера. В 1927-м Емельянов отправляет рассказ «Возможное» на конкурс парижского еженедельника «Звено», примыкавшего к «Последним новостям» Павла Милюкова, но редакция не принимает рассказ к печати. Автор решает обратиться за советом к отзывчивому Михаилу Осоргину, чтобы уяснить для себя, «нужно ли писать дальше». 14 сентября 1927 г. Осоргин отвечает подробным письмом, с которым, пожалуй, и сейчас полезно ознакомиться любому начинающему прозаику. Главная мысль умудрённого писателя сводилась к следующему: «Запись личных переживаний (хотя бы и с художественными изменениями) ещё не литература; это – дневник, письмо, исповедь, что хотите, но не подлинное творчество. Творчество – перевоплощение; чем дальше от себя – тем ценнее».
В следующем письме Осоргин рекомендует Емельянову обратить особое внимание на «хороший русский язык» Бориса Зайцева, «изысканный, умный слог» Марка Алданова и, конечно же, на «удивительного стилиста» Ивана Бунина. Не из бунинских ли «Снов Чанга», отдельно отмеченных Осоргиным, выросло впоследствии «Свидание Джима»?
Емельянов трудится над повестью более четырёх лет в первой половине 1930-х и завершает её, только оказавшись безработным. Франция ужесточает трудовое и миграционное законодательство на фоне мирового экономического кризиса (Великой депрессии), и 35-летний изгнанник вместе с тысячами других русских беженцев попадает под массовое сокращение. Трёхлетний период вынужденного простоя, этот «невольный и невесёлый отдых», оборачивается своеобразным литературным подвигом. По свидетельству Ольги Можайской, её супруг «не только вложил всю свою душу в эту книгу, но и пожертвовал и своей жизнью, чтобы создать её. В годы безработицы у него был выбор – научиться какому-нибудь ремеслу, чтобы освободиться от заводского труда, или писать эту повесть. Творческая страсть оказалась сильнее инстинкта самосохранения. Другого такого случая больше не было ему дано, и до конца дней он был обречён на тяжёлый труд, что и было причиной преждевременной смерти».
Относительный успех дебютной повести не приносит материального благополучия: небольшой тираж книги расходится только к середине 1940-х. Ещё в довоенное время, в 1937 году, Емельянов подыскивает себе новое рабочее место – теперь уже на химическом заводе, производящем типографские чернила. В июне 1941-го, вскоре после нацистского вторжения в Советский Союз, писателя в числе сотен русских эмигрантов, остававшихся на территории оккупированной Франции, на некоторое время интернируют в концлагерь Руалье близ Компьеня.
После войны Емельянов продолжает работать на химзаводе, и некоторые детали его французского быта проскальзывают в письмах Веры Буниной: «Третьего дня обедала у Емельяновых. Они живут в комнате для прислуги. У них масса книг, и все на стенах, на полках и полочках. Порядок, чистота. Мы его очень любим. Он всё болеет, но работает на заводе неутомимо».
Вера Николаевна называет Емельянова «единственным писателем, работающим на заводе» и добавляет: «Очень милый, умный, из-за работы не может закончить романа, – его он нам с Лёней [имеется в виду живший с Буниными писатель Леонид Зуров. – Прим. авт.] рассказывал». В том же 1953 году, когда Бунина писала эти строки, Емельянов печально констатирует о себе самом: «Машина износилась, работает почти бесперебойно, – но только работает. 10 часов в день – не бюро, где нет ни грязи, ни тяжестей, где работают сидя. На занятие другим сил больше нет».
У писателя обнаружили онкологию, и в 1958 году он перенёс операцию. На завершение нового большого замысла – повести «Рейс» – сил уже не хватило. В 1959-м небольшой отрывок под названием «Ночь на Босфоре» появился в журнале «Грани». В 1963 году Виктора Емельянова не стало.
Вдова писателя отмечала: «Виктор Николаевич верил, что книга его дойдет и до советского читателя. Эта вера поддерживала его в многие трудные минуты. “Книга моя останется”, говорил он, “в России её узнают”».
Так в итоге и вышло: книга осталась, увидела свет в России, и современный читатель с радостью узнаёт о ней, проникаясь тёплым обаянием этой нежной истории. Сердечные желания Джима и его творца, похоже, вполне сбываются:
«Я хочу, чтобы мои госпожа и подруга меня пережили, чтобы от всего, что я в них увидел, осталось хотя бы что-нибудь, хотя бы эти мои несовершенные слова. В них нет ничего нового и необыкновенного, они – маленькая памятка и простая запись о моих самых близких спутниках и переживаниях, которые показали мне, что самая большая радость ближе всего к самой большой печали, заставили меня узнать, как трудна любовь, иногда та самая, что лишь обогащает, но как всё трудное в ней – только проверка, незначительное испытание чувства и того, к чему это чувство направлено».
