Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.
новая-биография-Оскара-Уайльда-от-Мэттью-Стерджиса

Новейшая оскариана: змея и корова

Если вы хотите отправиться в недельное путешествие с Оскаром Уайльдом — то новая биография Мэттью Стерджиса — лучший трэвел-агент

Александр-Чанцев
Текст: Александр Чанцев
Фото: goodreads.com

Matthew Stugris. «Oscar. A Life»

UK: Appolo, 2018. 890 p.

 Девять сотен страниц большого формата и мелкого шрифта, рассказ иногда буквально подневный — это настоящая оскариана, библия декаданса и раскаяния, и лепестки с подсолнуха в петлице Уайльда между страниц. Иронии, необычного и несочетаемого вообще будет много — начать уж с того, что книгу о самом проклятом английском писателе (уже в изгнании, после тюрьмы, в Италии, соотечественники в ресторанах просили владельцев изгонять Уайльда даже с дальних столиков) отрецензировали с придыханием вроде «книга дня» (The Guardian) и т. д. почти все английские газеты. Как в свое время самого Уайльда — чьи пьесы получали по две сотни (!) рецензий.

Стерджис действительно достойно выполнил свою работу. Его книга — настоящий оммаж великому ирландско-британскому драматургу-поэту-прозаику-сказочнику-теоретику-публицисту. Специалист по культуре позднего викторианства, автор биографий художников Уолтера Сикерта и Обри Бердслея (последняя даже переведена на русский), он также автор книги Passionate Attitudes: The English Decadence of the 1890s и входит в редакционный совет журнала The Wildean, издаваемого Обществом Оскара Уайльда.

новая биография Оскара Уайльда от Мэттью Стерджиса1Что же касается подробности, то она одновременно всеохватывающа, но отнюдь не для «нагнетания объема». В конце концов, где еще узнаешь, как именно занимались любовью гомоэроты тех лет! Кроме того, вы выйдете из книги, зная, кто был главным менеджером «Савоя», где так любил останавливаться Уайльд (почему он не идет домой к жене? «О, он так долго там не был, что забыл номер дома» — потом, с помощью жены же, кстати, Уайльд подумывал издать сборник своих афоризмов и острот «Оскариана»; жаль, что этот замысел не осуществился); как делали ремонт в его начальной школе, почему он предпочитал ездить в кэбах, а не в омнибусах (на общественный транспорт медяков не было, а за такси расплачивался дворецкий того дома, куда он направлялся), о личностях наставников в Оксфорде и сокамерников в Редингской тюрьме.

И эти знания уместны еще и потому, что жизнь Уайльда, уж после университета и до изгнания точно, больше всего напоминает житие настоящей рок-звезды. Трендсеттер, он был невоздержан на язык, как Леннон, известен своим промискуитетом больше Джаггера, был мастером, скажем так, самопрезентации и построения социальных связей (рассылал всем важным экземпляры своих книг, посвящал пьесы великим, дарил серебряные портсигары центнерами), как Уорхол, желал быть лучше всех, как Меркьюрисамое печальное слово — “поражение”»), был воистину self-made (в его колледже было модно не учиться, Оскар внешне и не готовился, но сутками напролет читал-читал), перещеголял Боуи экстравагантностью своего гардероба и прочая, и прочая.

Действительно, Уайльд был так популярен, и популярность эта была такого рода, что сравнение с таблоидным освещением жизни рок-звезды применимо к восприятию тогда его жизни. Церемония брака была, например, закрытой (от журналистов), а строгая британская служба исполнения наказаний поступила, дабы избежать наплыва тех же журналистов у выпускающих Уайльда дверей тюрьмы, так: ему не разрешили выйти на день раньше, но перевезли в другую тюрьму, где он и «домотал срок», но на землю свободы вышел незамеченным. Привели же Уайльда в заключение по сути тоже очень рок-н-ролльные излишества — пил, курил, ел, тратил, делал долги и менял партнеров так невозбранно, что об этом еще и судачили все.

Или взять его лекционное турне по Америке: уж не говоря про собранные огромные залы и про немедленную трату всего заработанного, право на фотографирование Уайльда было продано одному человеку, к выбору интервьюеров Уайльд подходил придирчиво, скрывался от толп через запасные выходы, а американцы сложили около дюжины песенок про него. Уж не говоря про такие широко освещавшиеся забавные фактоиды, как, например, посещение Уайльдом шахты в глухой американской провинции. Он отобедал с горняками («правда, каждая перемена блюд состояла из виски»), заслужил их уважение, легко справившись (настоящий ирландец!) с ударной порцией бурбона, и пообщался с ними, в частности, о Бенвенуто Челлини. «А что ты не взял его с собой?» — «Он уже некоторое время как мертв». — «Кто его застрелил?! Мы с ними разберемся!» А Уайльд со змеей на шее почти за век до питона Элиса Купера?

Все это, конечно, курьезы, но на вопрос, сколько будет продолжаться эта шутка (с движением/имиджем эстетства), Уайльд «удивленно» ответил: «Шутка? Это моя жизнь!»

О статусе рок-звезды от литературы свидетельствует даже моя вешалка. Майка с томным портретом Оскара и цитата из него набрала как-то много лайков и комментариев. Но всё, разумеется, не так очевидно.


Оскар Уайльд был не просто викторианской рок-звездой.


Он стал своим собственным созданием, произведением искусства, сложно сконструированным, утонченным, бурным и ранимым. Собственной креатурой. Ибо — специалист по декадансу Стерджис написал бы, уверен, на эту тему отдельную работу — несмотря на «спрос» на декаданс, движение «эстетов», популярность тех же Бердслея и прерафаэлитов, Оскар Уайльд действительно выбивался, шел дальше, противоречил всему. Взять хотя бы социальное. Его, как и Бернарда Шоу, увлечение социализмом или отношение к бедности: он мог «стебать» неимущих в своих остротах, но тут же накинуть собственное пальто на нищего, крайне тяготился обществом ограниченных сокамерников, но потом анонимно помогал им финансово.

И, к слову, некоторые общепризнанные стереотипы, как то бывает с имиджем рок-звезд, оказываются не очень верными. Так, принято считать, что Уайльд буквально создал Бердслея (когда художник не поддержал писателя в заточении, так в сердцах сказал и сам крайне уязвленный Уайльд), но — влияние шло во многом от младшего на старшего (Уайльда вообще легко соблазняли молодые — и не только Альфред Дуглас). Иллюстрации же Бердслея Уайльд далеко не всегда одобрял, считая их слишком «японскими».

И тут уже давно пора сказать, как действительно тонко работает Стерджис как биограф со всеми этими цветущими противоречиями. Иногда с юмором (про сибарита, лентяя и тусовщика Уайльда, прокрастинирующего и чревоугодничающего сверх меры), но в большинстве случаев он просто сочувственно, внимательно пашет, археологом, как тонкую чашку из черепков, восстанавливает жизнь, мотивы, устремления Уайльда и их рецепцию. Хотя оснований для копания в грязном белье в буквальном смысле достаточно — во время суда над Уайльдом по обвинениям в публичном непристойном поведении (если бы ему вменяли статью по мужеложеству, приговор мог бы быть гораздо суровее), найденные детективами отца Альфреда Дугласа отельные горничные описывали пятна и запахи на постельном белье…

Биографу во всех смыслах веришь: это толстенное жизнеописание необходимо на фоне всех предыдущих полок работ. Ведь за время с их публикации нашли новые письма, рукопись «Саломеи», транскрипт речей в зале суда, записные книжки. И да, биография Ричарда Эллмана тоже претендовала на универсальность, но после смерти биографа вышли целые книги с корректировками. К тому же теперь все газеты того времени оцифрованы, не нужно каждый раз ехать в библиотеку с пересадками и искать-ждать выдачи прессы…

Взять хотя бы, как Стерджис трактует гейство Уайльда. Важной мотивацией было не только увлечение Уайльда греческой эстетикой (один из его учителей в Оксфорде в своей работе о Древней Греции даже завуалированно затронул табуированную тему сексуальных отношений между наставником и учеником), но ее трактовка Уайльдом. Любовь к женщине, если огрублять, была земной, материальной, физической, именно сексом, тогда как к мужчине — созидающим эросом, синонимом творческого становления, чем-то прежде всего духовным. Кроме того, уже первые гомоэротические опыты «стали открытием для Уайльда — открытием удовольствия, воодушевления и освобождения. Они открыли перед ним новые горизонты сексуальной активности и самореализации. Уайльд всегда выбирал “стоять наособицу” — и сейчас он стоял сам по себе в вопросах секса и страсти. Он описывал “радость” и “забытье”, которые сопутствовали его “оригинальности” и “независимости”. <…> Он не только изменял Констанс, он нарушал закон». Действительно, кроме вопросов непосредственной физической склонности, крайне немаловажным в выборе Уайльда был момент эстетического и нонконформистского.

Или, как было сказано в анонимном романе о Уайльде, вышедшем в момент его Олимпа, его девизом было «ничего не бояться, иметь дерзость своих желаний вместо трусости мнения других». То есть публичная персона Уайльда прекрасно считывалась — ее на определенном этапе ему и не простили.

Нет, конечно, Стерджис не полностью по-английски сдержан и отстранен. Он, несомненно, испытывает сочувствие к Уайльду-заключенному. Да и сложно не разделить его чувств — и слез самого Уайльда. В первой тюрьме болезненно реагировавшего даже на не те оттенки одежды Уайльда ждал настоящий ад: нельзя было не то что читать или писать, но и разговаривать, даже смотреть на других заключенных во время воскресных служб. Он худел, болел, лысел, почти сошел с ума, постоянно плакал, страдал от отсутствия того общения, за счет которого он, как на наркотике, до этого буквально жил (после разрешили — одно письмо в месяц). Давали бром для подавления либидо — что ж, гомосексуала Алана Тьюринга уже в середине XX века в Англии химически кастрировали, превратив его гениальные мозги в овощное пюре. Опять же внимание биографа к деталям — мы узнаем все, от фасона тюремной одежды (в Рединге она была все же синего цвета — в «Балладе» Уайльд ее перекрасил) до объема параши. Чувствуешь буквально тюремную вонь, столько деталей насобирал биограф.

Не все детали, впрочем, вычурны (период славы) или тягостны (изгнание). Есть и просто очень милые — как Уайльд влюбился в такие новейшие «гаджеты», как велосипед и фотоаппарат. Своим лучшим снимком считал фотографию итальянской коровы. Ведь «коровы очень любят, когда их фотографируют, и, в отличие от архитектуры, не двигаются». Так и видишь Уайльда сегодня королем инстаграма, правда?

11.02.2019

Просмотры: 0

Другие материалы проекта ‹Рецензии на книги›:

Подписка на новости в Все города Подписаться

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ