Текст: Ольга Лапенкова
Рассуждая о прототипах известных героев, мы не раз подмечали: многие авторы хотя и «отталкивались» от характеров и биографий реальных людей, но затем принципиально меняли обстоятельства их жизни. Писатели делали героев невиданными счастливчиками — или, наоборот, посылали персонажам одно несчастье за другим, тогда как судьбы прототипов складывались совсем иначе. Пару недель назад мы вспоминали об Андрее Немом, с которого Тургенев «списал» дворника Герасима («Муму») и который, в отличие от вымышленного крестьянина, так никуда и не ушёл от обожаемой госпожи. А чуть раньше говорили о Наталье Фонвизиной, главной претендентке на звание «матери» Татьяны Лариной. Судьбы обеих девушек сложились печально, но если Татьяна «всего-навсего» вышла замуж не по любви, то Фонвизина, будучи женой декабриста, целых 25 лет прожила в Сибири, а также пережила и супруга, и всех своих детей.
Всякий раз, когда автор меняет реальность в угоду своему замыслу, он руководствуется желанием донести до читателя какую-то важную мысль, художественную правду. (Парадоксально, но писательский вымысел может быть более правдивым, чем ничем не приукрашенная история реального человека.)
Так и в поэме-эпопее «Кому на Руси жить хорошо» автор, описывая события после отмены крепостного права, намеренно создаёт дистанцию между читателем и современной ему реальностью. Посмотрим, как и зачем это делается — и при чём тут помещик по фамилии Чулков.
Реальное vs фольклорное
Даже если вы не осилили некрасовскую поэму до конца или, о ужас, пробежали её в кратком содержании, вы наверняка помните первые строчки:
- В каком году — рассчитывай,
- В какой земле — угадывай,
- На столбовой дороженьке
- Сошлись семь мужиков:
- Семь временнообязанных,
- Подтянутой губернии,
- Уезда Терпигорева,
- Пустопорожней волости,
- Из смежных деревень…
Слово «временнообязанные» обозначает крестьян, которые в 1861 году получили свободу, но взамен оказались вынуждены выплачивать бывшим хозяевам компенсацию за те земли, где десятилетиями — или даже веками — жили семьями, выращивали урожай и скот.
Этого беглого штриха Некрасову оказывается достаточно, чтобы погрузить читателя в контекст. Дальше автор, напротив, уходит в стилизацию и добавляет в реалистическое произведение сказочные элементы: так, мужики заходят в лес, где встречают говорящую птичку, и в обмен на спасение птенчика она вручает им скатерть-самобранку.
Вплетая в ткань текста фольклорные элементы, автор решает сразу две задачи. Во-первых, он лишний раз подчёркивает, что его герои — не избалованные дворяне, а обычные трудяги, выросшие не на французских романах, а на сказках, пословицах и поговорках. А во-вторых — рискнём предположить — так он создаёт некую терапевтическую «прослойку» между пространством вымысла и реальным миром. В поэме Некрасова и так порой описываются очень тяжёлые события (чего стоит только история каторжанина Савелия). Если читатель будет знать, что речь о вымышленном лице, он, с одной стороны, примет описанное не так близко к сердцу, а с другой стороны — поймёт, что речь не об одном-единственном реальном человеке, а о тысячах людей, оказавшихся в таком же сложном положении.
Рассказывая историю господина Поливанова и его верного холопа Якова, Некрасов также позволяет себе творчески переработать реальность. В частности — он делает барина-самодура более «плоским», чем тот был на самом деле. И это, с одной стороны, бросает дополнительную тень на В.И. Чулкова (на репутации которого и так имелось немало жирных пятен), а с другой — позволяет художественными средствами донести суровую правду: показать, до каких крайностей на протяжении XVIII–XIX вв. доходили помещики, привыкшие ко вседозволенности.
Помещик vs холоп
Ближе к концу поэмы временнообязанные мужики, устав искать счастливого, задаются новым вопросом: а кто же на Руси — самый ужасный грешник? (Ведь очевидно, что человек, совершивший тяжкий грех, быть счастливым точно не может.) В ответ один из многочисленных новых приятелей крестьян-путешественников исполняет песнь «Про холопа примерного — Якова Верного».
Героев этой песни — а точнее, вставного эпизода — можно представить на раз-два-три; их мотивация проста и понятна (оба не торопятся выходить из пресловутой зоны комфорта):
- Был господин невысокого рода,
- Он деревнишку на взятки купил,
- Жил в ней безвыездно тридцать три года,
- Вольничал, бражничал, горькую пил.
- Жадный, скупой, не дружился с дворянами,
- Только к сестрице езжал на чаек;
- Даже с родными, не только с крестьянами,
- Был господин Поливанов жесток;
- Дочь повенчав, муженька благоверного
- Высек — обоих прогнал нагишом,
- В зубы холопа примерного,
- Якова верного,
- Походя дул каблуком.
- Люди холопского звания —
- Сущие псы иногда:
- Чем тяжелей наказания,
- Тем им милей господа.
- Яков таким объявился из младости,
- Только и было у Якова радости:
- Барина холить, беречь, ублажать
- Да племяша-малолетка качать.
НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ: ДАЛЬШЕ — СПОЙЛЕРЫ!
Долго ли, коротко, «счастье» холопа заканчивается. Племянник Якова решает жениться на Арише — крепостной девушке, которая, как выясняется, нравится и господину Поливанову. Мечтать о свиданиях с красавицей барину не мешает даже то, что вообще-то он тяжело болен и давно не чувствует ног.
Чтобы племянник Якова не мешал волнительным замыслам, Поливанов велит забрить парнишку в рекруты, то есть отправляет на многолетнюю воинскую службу. В отместку Яков впервые в жизни решается на протест: ночью он увозит барина в густой лес… но не убивает, а сам вешается на глазах у жестокого хозяина. Который наконец-то понимает, как был неправ, вот только менять что-либо уже поздно. Заканчивается эпизод относительно оптимистично (Якова не вернуть, но злодея всю оставшуюся жизнь будет мучить совесть — как говорится, хоть так):
- Барин в овраге всю ночь пролежал,
- Стонами птиц и волков отгоняя,
- Утром охотник его увидал.
- Барин вернулся домой, причитая:
- «Грешен я, грешен! Казните меня!»
- Будешь ты, барин, холопа примерного,
- Якова верного,
- Помнить до судного дня!
В нынешние времена поступок Якова кажется каким-то сумасшествием, однако в XIX веке у крестьян не было возможности заявить о своих правах, попросить у кого-нибудь защиты или — тем более — спрятаться от разбушевавшегося хозяина. Беглых крестьян в большинстве своём возвращали — и после изнурительных телесных наказаний ссылали в Сибирь. Но даже если кто-то ухитрялся сбежать и затаиться, то жизнь, которую он получал взамен, вернее было бы назвать существованием. Оказаться в каком-нибудь медвежьем углу без денег, документов и без возможности устроиться на нормальную работу; жить впроголодь, будучи не в состоянии построить себе дом и уж тем более завести семью — разве об этом мечтали крестьяне, даже те, которым приходилось очень уж туго? (Некоторые, самые везучие и смелые, всё-таки обретали новый дом и становились казаками, но это другая и не очень частая история.)
Итак, сбежать от Поливанова Яков не мог. Точнее, физически мог, но это было бессмысленно. Расправиться с помещиком — тоже: совестливый слуга и думать не желал о том, чтобы причинить кому-нибудь вред. А раз так, что оставалось несчастному холопу, потерявшему всякий смысл жизни?
Слагая историю жестокого господина и отчаявшегося слуги, Некрасов лишний раз доказал, что социальное неравенство вредит всем: и беднякам (по понятным причинам), и власть имущим. Но последним — только в том случае, если у них всё-таки имелась совесть. У реального «господина Поливанова» её, к сожалению, не было.
Чулков vs тёмный народ
Благодаря воспоминаниям судебного деятеля А.Ф. Кони до нас дошли сведения о Василии Ильиче Чулкове — дворянине, у которого имелся солидный надел в Сапожковском уезде (Рязанская область). Это был человек, которого крепостные боялись как огня, а другие помещики, наоборот, уважали. В статье И.В. Грачёвой, систематизировавшей сведения о Чулкове, читаем:
«Василий Чулков не был жесток по натуре, но, с юности привыкнув в военной среде к безукоризненному порядку и строгой дисциплине, требовал того же от крепостных <…>, его крестьян сразу можно было отличить по военной выправке. Помещик регулярно обходил деревенские избы, наблюдая, “чтобы там было всё в порядке, чисто и опрятно”. Он “считал своим священным долгом учить своих людей порядочному житию, наказывать лентяев и воров и строго взыскивать за всякие проступки”. А потому ”брань, ругательства и сечение крестьян производились ежедневно” и “житьё людям было ужасное”. За малейшие провинности он “сажал людей в башню и кормил их селёдками, не давая им при этом пить”. Если крестьяне были заняты на земляных работах, на них надевались специальные рогатки, не позволявшие прилечь для отдыха на землю».
Помимо садистских наклонностей, у Чулкова имелась страсть: любовные похождения. Василий Ильич не видел ничего предосудительного в том, чтобы — выразимся как можно более деликатно — приударить за той или иной крепостной девушкой. Так что внезапное чувство к Арише, сведшее с ума господина Поливанова, Н.А. Некрасов тоже не выдумал.
Абсолютно реальна и история с повес***ся холопом. Только в реальности она закончилась ещё печальнее (хотя, казалось бы, куда уж).
«Барин, заядлый охотник, любитель собак и лошадей, с неустанной заботой следил за их содержанием. Он постоянно находил какие-то неисправности в конюшне, придирчиво осматривал сбрую, поучал, как нужно ухаживать за лошадьми, запрягать и ездить, в дороге непрестанно допекал кучеров сердитыми окриками и строгими внушениями. И однажды зимой кучер завёз его в глухой лес, сказал: “Нет, ваше высокоблагородие, жить у вас больше мне невмоготу”, — и повесился на вожжах. У помещика к этому времени отказывали ноги, и он обречён был замёрзнуть в лесной чаще. Но умная лошадь, повинуясь словесным командам, вывезла его к дому. <…> В отличие от некрасовского героя, Чулков даже после пережитого потрясения нисколько не раскаялся и с негодованием рассказывал знакомым о поступке кучера в доказательство “глупости и грубости простого народа”».
Но вот что удивительно: именно этот человек — любитель дорогих развлечений (а охота была удовольствием ох каким недешёвым), самодур, мучитель невинных крестьян — слыл самым старательным в округе хозяином. Благодаря его трудам вся область была обеспечена провизией, а ещё — лекарственными травами и даже пиявками.
«Василий Ильич слыл умелым хозяином, разбиравшимся в земледелии и огородничестве и внедрявшим новые сельскохозяйственные технологии. <…> Василий Ильич заботился об усовершенствовании пахотных орудий, выписывал элитные семена крупного английского овса, имел племенных тирольских быков, “индейских петухов”, намеревался купить породистого жеребца и устроить у себя конный завод. Соседи присылали к нему за семенами зерновых, картофеля, редиски, петрушки, салата и т.д. Для тяжёлых работ и перевозок он использовал южнорусских волов, что было новшеством для рязанских землевладельцев. <…> Любопытно, что, когда кому-то из окрестных жителей доктора прописывали пиявки, то посылали за ними не в аптеку, а опять-таки к Чулкову. Он имел парники и теплицы, выращивал редкостную для рязанской глубинки спаржу, арбузы, барбарис, разводил цветы. <...> У В.И. Чулкова был даже собственный крепостной землемер. Для домашнего обихода помещик культивировал на огороде лекарственные растения, интересовался свойствами лесных и луговых трав, искал знахарей, которые могли бы обучить траволечению его крепостных».
Более того! Не раз Чулков — хотя казалось бы! — оказывался именно тем человеком, который спасал жизни другим. Так, в голодный 1840 год, который «обрёк крестьян на мучительное <…> вымирание», Чулков выручил многих соседей и поделился с ними рожью, ячменём, горохом и картофелем: не безвозмездно (в более благоприятное время семена потом нужно было вернуть) — и тем не менее. А в другой неурожайный год, даже столкнувшись с финансовыми трудностями, помещик наотрез отказался продавать ржаное поле, на котором выращивался урожай для крестьян, хотя ему предлагали за этот надел весомую сумму.
Взывать к совести Чулкова его знакомые и приятели не решались: кто-то — потому что не хотел ссориться с таким «полезным» соседом, кто-то — потому что и сам обращался с крепостными не лучше Василия Ильича. Однажды прототип господина Поливанова чуть не стал уездным предводителем, то есть человеком, который должен был «надзирать» за всей округой и, как только обнаружится какой-нибудь непорядок или разгорится конфликт, принимать любые меры на своё усмотрение. Однако эту должность Чулков из-за прогрессирующей болезни ног так и не занял.
Но как бы ни был Василий Ильич полезен тем, кто оказался на грани жизни и смерти из-за голода, как бы ни радел о порядке в своём имении, со смертью барина вся его «империя» с арбузами и пиявками рухнула. Не оставивший законных наследников, Чулков даже с того света умудрился подтвердить свою сомнительную репутацию и перессорить кучу родственников, боровшихся за наследство.
История с дележом чулковского имущества стала настолько известной, что отразилась в воспоминаниях А.Ф. Кони. Так и получилось, что даже спустя полтора века мы помним, чем «прославился» настоящий господин Поливанов.
Источники