Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала «Историк»
Ход вундеркинда
Он появился на свет в семье с бунтарскими, революционными традициями. Дед композитора был близок к народовольцам, немало лет провел в тюрьмах и ссылках, отец — талантливый физик — участвовал в революционных событиях 1905 года, что не мешало ему служить в Палате мер и весов — с солидным жалованьем.
Сильнейшее впечатление на девятилетнего Дмитрия произвела опера Николая Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане». С тех пор он воспринимал мир через музыкальные образы — и уже в тринадцать лет поступил в консерваторию. Разгар Гражданской войны, полуголодный Петроград, неотапливаемые классы… Его считали первым нашим музыкальным вундеркиндом, советским Моцартом. А по вечерам Шостакович подрабатывал тапёром в кинотеатре «Пикадилли», виртуозно исполняя модные танцевальные мелодии. Иногда зрители даже устраивали ему овации! Таким он и останется — космическим и земным, усложненным и массовым.
В девятнадцать лет он написал симфонию, которая удивила любителей музыки бурным темпераментом и прекрасной ясностью. Однажды ректора консерватории, маститого композитора Александра Глазунова спросили, нравится ли ему музыка Шостаковича. Он ответил: «Это не в моем вкусе, но именно ему принадлежит будущее!»
Выглядел он несколько комично. Семенил, нервно подергивался, говорил отрывисто, часто повторяя фразы — как это бывает с людьми, для которых внутренняя жизнь гораздо важнее внешней. Слава пришла к нему рано, и молодой Шостакович держался задиристо с вызовом. Во многие мемуары вошла история его знакомства с Маяковским. Шостакович писал музыку для спектакля «Клоп» в постановке Всеволода Мейерхольда. Пьеса ему не нравилась — и, по всей видимости, поэт почувствовал это. По крайней мере, при знакомстве он протянул молодому композитору два пальца. Шостакович не растерялся — и, стиснув зубы, подал в ответ один палец. Он по-своему понимал литературу — углубленно.
Музыка футбола
Великий композитор был заядлым футбольным болельщиком. Несколько десятилетий аккуратно заносил в «гроссбух» результаты матчей и во время чемпионатов СССР каждую неделю появлялся на стадионе — то в Ленинграде, то в Москве. Ему случалось исправлять ошибки футбольных журналистов, дотошно разъясняя им, кто и на какой минуте забил гол. Каждый год начинал предвкушать футбольные зрелища примерно за два месяца до начала первенства. Более того, еще в тридцатые годы композитор получил диплом футбольного арбитра — и иногда (с неизменным наслаждением!) судил самые настоящие матчи. Только на футболе он сбрасывал напряжение, без которого непредставимо серьезное творчество. Полностью уходил в игру — и, по собственному выражению, «полировал нервы». Как-то после футбола двое болельщиков предложили ему выпить «на троих». Дмитрий Дмитриевич не отказался. «Кем работаешь?» — спросили его за бутылкой — «Композитором» — «Ну, не хочешь — не говори». Где еще он мог бы стать героем такой народной пьесы?
В 1929 году Шостакович написал балет на футбольную тему — «Золотой век». Сюжет получился залихватский: советская команда «Динамо» прибывает в некую буржуазную столицу. Против них плетут интриги растленные заграничные повесы, но советских товарищей поддерживает заграничный пролетариат. Эта фабула позволила Шостаковичу вдоволь порезвиться с ультрамодными танцевальными мелодиями. Он не боялся обращаться к «низовой культуре» — джазу, модным танцевальным ритмам, нэпманским песенкам и даже блатным куплетам.
А на премьере в Мариинском театре в главной партии блеснула молодая Галина Уланова. Мировую славу этот балет получил уже после смерти композитора, когда «Золотой век» в Большом театре поставил Юрий Григорович. Правда, в новой постановке из либретто исчезли футбольные мотивы — и получилось изысканное, терпкое зрелище из жизни нэпманов.
А «Футбольный марш», к сожалению для Шостаковича, написал не он, а Матвей Блантер.
Музыка и сумбур
В 1930 году художник Борис Кустодиев, с которым композитор приятельствовал с детских лет, создал серию иллюстраций к повести Николая Лескова «Леди Макбет Мценского уезда». Шостаковича потрясла эта история, в которой трагедия сочеталась с фарсом, а шекспировские страсти — с фольклорным простодушием. Он понял — именно из такого сюжета может вылупиться настоящее современное музыкальное действо. Только композитор смягчил образ героини, исключил из либретто сцену убийства ребенка — племянника Катерины. Он сочинял оперу, в которой героиня — душегубица вызывала не только гнев и оторопь, но и сочувствие.
1936 год начался для Шостаковича драматически. «Сумбур вместо музыки» — так называлась статья, опубликованная в директивной «Правде». Безымянный автор (считалось, что сам Сталин!) камня на камне не оставил от «Леди Макбет Мценского уезда»: «Слушателя с первой же минуты ошарашивает в опере нарочито нестройный, сумбурный поток звуков. Обрывки мелодии, зачатки музыкальной фразы тонут, вырываются, снова исчезают в грохоте, скрежете и визге. Следить за этой "музыкой" трудно, запомнить ее невозможно».
Власть в сталинские времена относилась к музыке покровительственно — и требовала от композиторов «близости к народу». Казалось, что после такого удара можно «сушить сухари». Но репутацию Шостаковича спасла Пятая симфония — более основательная и «понятная», чем ранние авангардистские опусы. Она принесла ему лавры живого классика. В «Правде» это произведение назвали «деловым творческим ответом советского художника на справедливую критику». Сталин заметил о нем: «Кажется, это приличный человек». Композитору еще не исполнилось и сорока, а многие ценители искусства не сомневались, что он — величайший музыкант ХХ века. Шостаковича невозможно понять, отмахиваясь от его иронии и парадоксального юмора. Для него это образ жизни и способ мыслить. Переписка композитора переполнена изобретательными шутливыми построениями, а в его музыке всегда на равных правах звучали хохот и плач.
Война удесятерила его славу. В первые дни Великой Отечественной он написал «Клятву наркому» — песню, которая поднимала на бой. А ведь была еще изящная песня о фонарике на стихи Михаила Светлова. А потом на весь мир прозвучала Седьмая симфония — гимн непокоренному Ленинграду, как реквием павшим героям и великая музыкальная метафора безжалостной силы Третьего Рейха. В 1942 году весь мир облетела фраза американского журналиста: «Какой дьявол может победить народ, способный создавать музыку, подобную этой!». Через год появилась Восьмая симфония — пожалуй, самая трагическая в наследии Шостаковича. Он оплакивал павших, с тревогой смотрел в послевоенное будущее. «У музыки есть огромное преимущество — она может, ничего не называя, сказать обо всем», — записал Илья Эренбург, прослушав эту исповедь композитора.
В те годы к его словам прислушивались и в Кремле, и на интеллигентских кухнях. Однажды, во время обсуждения будущих лауреатов Сталинской премии вождь обратил внимание, что на голосовании против симфонии композитора Голубева один голос был подан против. Все — за, а один — против. Сталин поинтересовался, кто этот единственный «оппозиционер». Ему ответили: «Шостакович» — «Ну что ж, тогда вычеркнем Голубева. Товарищ Шостакович понимает в музыке лучше нас». Легенда? Наверное.
Опальный и награжденный
Но идиллия не может продолжаться бесконечно и без перерывов на учет. В начале 1948 года помпезная опера Вано Мурадели «Великая дружба» вызвала раздражение властей — и критика быстро переросла в политическую кампанию. В постановлении Политбюро осуждалось «формалистическое направление в советской музыке, как антинародное и ведущее на деле к ликвидации музыки». Под удар, кроме Мурадели, подпали Шостакович, Прокофьев, Хачатурян… Репрессий не последовало, но их музыку несколько месяцев почти не исполняли. Правда, у Шостаковича оставалась работа в кино. В финале фильма «Падение Берлина» звучит патетичный и удивительно гармоничный хор: «Сталину слава и ленинской партии…» Такой вышла его ода императору. Шостакович иронизировал над этой кампанией в «Антиформалистическом райке»:
- Ну а если буржуазные идеи кто-нибудь
- воспримет надолго, тех будем мы сажать,
- и в лагеря усиленного режима помещать!
В конце 1948 года композитору по телефону торжественно сообщили, что вскоре ему лично позвонит товарищ Сталин. Шостакович решил, что это очередной розыгрыш «кисти» его младшего приятеля, неутомимого песенника Никиты Богословского. Но на следующий день в телефонной трубке он услышал самый настоящий голос Сталина. Вождь настоятельно рекомендовал композитору в составе советской делегации совершить турне по Америке. Шостакович мягко отказался, сославшись на слабое здоровье. «Мы вас подлечим», — заверил Сталин. Тогда композитор пожаловался, что в последние месяцы Главрепетком запрещает исполнять его музыку (а также — произведения Прокофьева, Хачатуряна и других «проштрафившихся»). Сталин завершил разговор многообещающим: «Мы призовем к порядку товарищей цензоров». И действительно — с композиторов сняли опалы, а вскоре даже предоставили Шостаковичу новую квартиру, автомобиль, дачу и даже приличную сумму на обзаведение хозяйством.
После этого разговора, в 1949 году, Шостакович полетел в США — на конгресс деятелей культуры и искусства. Советский композитор стал настоящей звездой этого форума. О его популярности в Америке можно судить по одному курьезному эпизоду: как-то вечером Шостакович скверно себя почувствовал и, заглянув в местную аптеку, купил аспирин. Не успел он покинуть магазин, как аптекарь выставил на витрине рекламный щит: «У нас покупает Дмитрий Шостакович!» Так велика была его популярность в стране, уважающей успех.
Конечно, его тогда никто не воспринимал как оппозиционера. Шостакович был несколько левее позднего Сталина — только и всего. Тихон Хренников вспоминал: «Когда мы поехали с делегацией в Америку, то на пресс-конференции американские журналисты пытались спровоцировать Шостаковича на негативную оценку КПСС как душителя свободы творчества в Советском Союзе. Дмитрий Дмитриевич тут же ответил, что считает компартию самой прогрессивной силой на планете. Скорее всего, он так и не считал на самом деле».
По влиянию на мировую музыку в 1940-е с Шостаковичем мог сравниться только Игорь Стравинский. К обоим относились как к настоящим гуру. Их многое сближало: тяга к гротеску, к музыкальной чаплиниаде, оба наотмашь стирали грань между пародийностью и трагедией. Только Стравинский с 1914 года пребывал в эмиграции и отзывался о советской власти немилосердно, а к Шостаковичу относился не без ревности. Стравинский избегал общения с советским коллегой в Америке, а, во время гастролей «эмигранта» в СССР Шостакович, в свою очередь, не искал с ним встреч. Композиторы пересеклись только во время одного банкета, когда их посадили рядом. Правда, и за пиршественным столом они поначалу хмуро молчали. Разговор оживился только, когда Стравинский неожиданно спросил: «Как вы относитесь к Пуччини?» Шостакович радостно вскрикнул: «Терпеть не могу!» На этом они, наконец, сошлись.
Он был небожителем. Но — и публицистом. Его музыка часто литературна. Речь не только о песнях и вокальных произведениях, написанных в содружестве с поэтами, из которых чаще всего он обращался к Евгению Долматовскому. Мы видим в Шостаковиче современника Андрея Платонова и Михаила Зощенко. Он создавал свой язык, полагая, что по-старому невозможно писать о новом. Он был насмешлив, язвителен — как в «Антиформалистическом райке». 13-ю симфонию Шостакович написал на стихи Евгения Евтушенко, с которым до этого не был знаком. «Я написал сначала нечто вроде вокально-симфонической поэмы «Бабий Яр» на стихи Евгения Евтушенко. Потом у меня возникла мысль продолжить работу, воспользовавшись другими стихотворениями поэта… Никакой сюжетной связи между всеми этими стихотворениями нет. Но я объединил их музыкально. Я писал именно симфонию, а не ряд отдельных музыкальных картин». Потом он написал на стихи Евтушенко и кантату «Казнь Степана Разина». Шостаковичу нравилось евтушенковское сочетание трибунного пафоса с ерничеством. И — панорамный взгляд на эпоху.
Беседы с Шостаковичем
Его считали «сложным» композитором, загадочным виртуозом. Но для Шостаковича не было секретов и в массовом жанре. С его бодрой «Песни о встречном» началась «оптимистическая» линия в советской легкой музыке. Щемящий «Русский вальс» Шостаковича, созданный в 1938 году, получил всемирную «шлягерную» славу, прозвучал в фильмах Михаила Калатозова и Стенли Кубрика — и в наше время его исполняют едва ли не все духовые оркестры, подчас не догадываясь об авторе.
В 1950 году Шостакович написал песню о летчике на слова Евгения Долматовского — «Родина слышит, Родина знает…» После запуска первого искусственного спутника Земли она стала символом покорения космоса — и Юрий Гагарин насвистывал и напевал её на орбите.
Можно вспомнить и музыку к кинофильмам «Овод» и «Гамлет», которая затягивает, погружает в трагическую атмосферу повествований Шекспира и Войнич. Фильм «Овод», как и книга, по которой он снят, направлен против католицизма, но в наше время эта музыка звучит даже в Ватикане, во время богослужений. Талант побеждает идеологические предрассудки.
Биография Шостаковича мифологизирована. Особенно удручают прямолинейные конспирологические теории, по которым все трагические мотивы симфоний Шостаковича были попыткой «бороться с тоталитаризмом». Трудно представить более противоестественного сюжета. Классическая музыка в Советском Союзе стояла высоко — как нигде. Хотя бы потому, что в социалистической стране почти никакой роли не играла ее главная противница — мадам коммерция. И авторы симфоний не оставались на обочине общественного внимания — как это устроено на Западе, а в последние десятилетия — и у нас. А там, где большая слава — и спрос велик. Шостакович видел чудовищные перегибы и промахи советской власти. Но он понимал, что эти жертвы — ради счастливого будущего. Сейчас вспоминать об этом немодно. В последние годы мир предпочитает приносить жертвы во имя самых темных целей — и это уже совсем другой оборот.
На Западе вышло несколько книг о композиторе — от научно-популярных монографий до беллетристики. «Невозвращенец» Соломон Волков издал «Беседы с Шостаковичем». Колоритная, остроумная книга. Но ни в коем случае нельзя относиться к ней чуть ли не как к подлинным мемуарам классика. Там соблюдены стереотипы советологов 1970-80-х — как в фильмах про Джеймса Бонда и генерала Гоголя. Композитор предстает жертвой советской системы, неистовым диссидентом. Конечно, Шостаковича многое не устраивало в «политике партии и правительства» - но он, по семейной традиции, оставался сторонником социализма. И, сравнивая Советский Союз с Западом, не идеализировал никого. Композитор со сталинских времен не раз выезжал на Запад, даже в Америке бывал, а его музыку исполняли по всему миру. Он бы замечательно устроился в любой из мировых столиц. Но Шостакович и помыслить не мог об эмиграции. И даже в заграничные вояжи, в отличие от многих коллег, не стремился, предпочитая свой рояль, свой дом, свою Родину. Ему не нравился мир коммерции, рекламы и желтой прессы. «Я совершенно не выношу этой фамильярности, когда к вам подходит незнакомый человек, больно хлопает вас по плечу и орет: „Hello, Shosty! Кого вы предпочитаете — блондинок или брюнеток?“», — ворчал Шостакович. Пятикратный сталинский лауреат, лауреат Ленинской и Государственной премии, Герой Социалистического труда, народный артист СССР, член КПСС, секретарь Союза композиторов РСФСР… У гонимых такого послужного списка не бывает, хоть в три узла завяжись.
Он неотделим от ХХ века, от его авангарда и классики, от его надежд, трагедий и побед. В поэзии — Владимир Маяковский, в живописи — Александр Дейнека. Любое из этих сопоставлений не исчерпывает сущности композитора, но многое подсказывает в его мировоззрении и методах.
Двадцать лет — с 1971 года и до распада Советского Союза — все важные политические сюжеты на центральном телевидении («Интервидение»!) предварялись минутной музыкальной виньеткой Шостаковича, потрясающе гармоничной и торжественной. Эта мелодия стала визитной карточкой страны.
В 1975 году Шостакович, увы, больше лечился, чем работал. Страдал от одышки и кашля, к тому же, у него почти не двигалась левая рука. Он и в больнице не расставался со своими замыслами, корректировал альтовую сонату — свою лебединую песню. 9 августа композитор собирался смотреть финал кубка СССР по футболу: ереванский «Арарат» против ворошиловградской «Зари». Он даже попросил жену посетить его раньше обычного, чтобы потом не отвлекаться от футбольного спектакля. Композитор умер, не дождавшись кубкового финала. Холодным августовским днем с ним прощались в Большом зале московской консерватории. В американской прессе в те дни о нем писали так: «Один из величайших композиторов двадцатого столетия и преданный сторонник коммунизма и советской власти». Пожалуй, это правда, хотя и огрубленная. Есть такой журналистский шаблон, после смерти великого человека говорят: «Ушла эпоха». Про Шостаковича лучше и не скажешь. Ушел композитор, создавший нервную и величественную симфонию ХХ века. Ернический и патетический, закрытый и всем известный.