Текст: Евгения Доброва
Жан-Жак Шуль — 84-летний уроженец Марселя, приверженец богемного образа жизни и звезда интеллектуалов левого берега Сены, в прошлом приятель Ива Сен-Лорана и близкий друг режиссера «новой волны» Жана Эсташа, писатель, которого считает своим учителем Бегбедер, — начал свой литературный путь в 1970е, на тот момент ему было тридцать с небольшим, с экспериментов в духе поп-арт-коллажа, или cut-up, вдохновившись эстетикой Берроуза и вообще раннего американского постмодернизма. Две его первые книги — «Пыльная роза» и «Телекс № 1» — представляют собой тексты, смонтированные из газетных и журнальных цитат, как тогда было модно, и, по сути, являются концептуальной попыткой упразднить авторство как таковое; этот опыт оказал заметное влияние на современную автору литературу.
Затем — четвертьвековое молчание. И внезапное возвращение в 2000 году с романом «Ингрид Кавен», посвященном жизни кинозвезды. Эта книга принесла Шулю Гонкуровскую премию. За ней последовали еще две работы — «Явление призраков» (2010) и «Les apparitions» (в отсутствие официального перевода приведем одно из возможных: «Привидения»). Таким образом, творческая биография писателя довольно лаконична.
«Явление призраков» европейские критики называли романом-сном, романом-галлюцинацией, где автор — дример, сновидец, создающий некий фильм в собственной голове. Все так: любая писательская деятельность — это, по сути, записанная галлюцинация: ты садишься, начинаешь воображать и запечатлевать то, что привиделось. «Я… сказал себе: «Вечно ты пытаешься все преобразить, да, любишь только видимость — ну вот тебе и виде́ния»».
Здесь важно отметить, что жанр «Явления призраков» обозначен как роман, однако в действительности книга составлена из двух произведений: небольшого рассказа «Манекенщица» (потом, читая дальше, мы догадываемся, что это скорее всего глава ненаписанного романа, о котором Шуль говорит во второй части книги) и повести «Ночь призраков» — именно она имеет художественную значимость и анализируется в рецензии.
Текст «Ночи призраков» действительно укладывается в логику сновидения: композиция размыта, сюжетные линии намечаются, но не всегда доводятся до конца, фигуры появляются и исчезают, пространства сменяются скачками. «Я много раз вот так вращался на месте, открывал скобки и забывал закрыть. Сам не понимал, где я. Из этого сюжет не слепить! Итог: моя жизнь каждый раз только начинается и совсем скоро закончится, жизнь, проведенная во вращающихся дверях!»
Калейдоскопичность — тот же любимый автором сut-up, но не на фразовом уровне, как раньше, а только на смысловом. Коллаж так и остался методом мышления: книгу Шуль не пишет, а — «изготавливает».
Ключевая метафора — призраки — объединяет несколько смысловых рядов. Во-первых, это персоналии из мира кино — театральные и кинорежиссеры, продюсеры, актеры, актрисы. Здесь упоминаются Джим Джармуш, Райнер Вернер Фассбиндер, Хамфри Богарт, Бетти Дэвис, Джон Малкович, Уиллем Дефо, Мазар (Жан-Пьер Рассам)… Следующий ряд — литературно-философский, автор обращается к произведениям Шекспира, Сэмюэла Беккета (аттестованного как «спрессованный Шекспир»), Марселя Пруста, Андре Жида, Шарля Бодлера, Жоржа Батая… Затем – исторический, Шуль рассуждает о хромоте и харизме Талейрана, о феномене злодейства Ричарда III. Сюда же встраиваются его личные истории, связанные с ограничивающими убеждениями Ингрид Кавен («В Каннах себя вообразил? На красной дорожке? Да? На ступенях?!») и переживаниями по поводу несостоявшегося сотрудничества с Жоржем Лаводаном — оттолкнувшись от которых Шуль исследует смысл своего творческого предназначения.
Даже сама эта книга – призрак кинопроекта. Режиссер Рауль Руис предложил Шулю сняться в ремейке легендарного черно-белого фильма «Руки Орлака» (кадр из него украсил обложку русского издания) в роли безумного доктора Гоголя, то ли всерьез, то ли в шутку, потом не перезвонил, идея растаяла в воздухе — но каким-то образом побудила Шуля к написанию этой странной нелинейной книги воспоминаний и рефлексий.
Отдельные страницы посвящены режиссеру Жану Эсташу, ближайшему другу Шуля, который в шутку называл их тандем «чемпионами по ничегонеделанию» — рекордное количество времени друзья могли сидеть в баре и, как бы сейчас сказали, тупить, перекидываясь двумя фразами в час. (К слову, образ их дружбы вошел также в самый известный фильм Жана Эсташа «Мамочка и шлюха», где альтер-эго Эсташа играет Жан-Пьер Лео, главная звезда «новой волны», а роль его друга списана с Шуля). Именно Эсташ познакомил Шуля с Кавен, его будущей спутницей жизни, — после чего Шуль замолчал на четверть века. То есть стал реализовывать свою технологию ничегонеделания в буквальном смысле.
Молчал он так долго, что все и забыли о нем как о писателе. И вдруг Шуль публикует роман «Ингрид Кавен», — это его самая объемная работа, в ней 300 страниц, тогда как в остальных книгах от 96 до 184, — да еще и неожиданно получает за нее «Гонкуров».
С тех пор он так и пишет, по сути, одну арт-хаусную сагу, осваивая материал своей жизни в богемной среде. «Явление призраков» — во многом пересказывание ситуаций, идей и образов из «Ингрид Кавен», следующая книга тоже развивает «призрачную» тему.
Французская литература, особенно послевоенная, всегда была тесно связана с кинематографом. Роб-Грийе начинал как писатель, потом получил большую известность на режиссерском поприще, и трудно сказать, в какой сфере искусства его значимость больше. То же самое и с Маргерит Дюрас. Французский «новый роман», сложившийся в конце 1940-х — начале 1960-х, считают предвестником кинематографической «новой волны», стартовавшей в конце 1950-х. У литературного поколения, пришедшего после их становления, то есть поколения Шуля, уже более сложное отношение с кино. Его представители ничего сами не снимали, при этом эстетика «новой волны» была для них не менее важна, чем то, что создавалось в литературе, их взгляд на искусство формировался во многом благодаря кинематографу. Восемнадцатилетним юношей Шуль посмотрел «На последнем дыхании» Годара в марсельском кинотеатре — и влюбился в кино на всю жизнь. «Взращен призраками кинематографа», — пишет он о себе, — а потом признается, что и сам, похоже, стал призраком: — «… Мой призрачный образ отправится гулять на все четыре стороны по всей Франции, а может, и по всей планете, по незнакомым местам, куда я сам, скорее всего, ни ногой, на меня будут смотреть незнакомые люди, с большинством из которых я ни за что на свете не захотел бы встречаться. Я был бы отдан им на растерзание, стал бы проекцией, созданной в воздухе пыльным лучом, был бы бессилен перед их взглядами, смехом, издевками и безразличием…».
Приводим отрывки и цитаты из книги Жан-Жака Шуля, предоставленные независимым издательством Ibicus Press.
Жан-Жак Шуль. Явление призраков. Роман. Пер. с французского Анастасии Захаревич. М., Ibicus Press, 2025. — 192 стр. IBSN 978–5–6052248–8–4
«У меня была идея — я к ней иногда возвращаюсь — полностью «синтетического» романа, в котором от меня нет ни слова… романа, сотканного из фраз, найденных в чужих книгах... собранного из посторонних деталей, вроде рук убийцы, пришитых пианисту доктором Гоголем. Я вскрываю тело текста, разрезаю и соединяю суставы, это образ мышления: цитирование — переливание крови, коллажи — трансплантация, бумага — кожа. Но отрезать другим руки… ну, знаете!»
«С Раулем Руисом я познакомился в семьдесят пятом или семьдесят шестом, мы обедали у Барбе Шредера на авеню Петра I Сербского. Он вернулся из Чили — после резни во дворце Ла Монеда и смерти Альенде, у которого он, совсем юным, был советником по аудиовизуальным делам, Руис примкнул к партизанам. И вот, прямо за столом, он принялся меня спокойно уверять, очень так «между прочим», что у этих партизан-герилья он прочел книгу, которую я тогда только что опубликовал, она называлась «Пыльная роза». Ее и книгой не назовешь, так, лоскутное одеяло, купили от силы человек двести, взгляд на май шестьдесят восьмого, на революцию — навеяно вечерами в «Алькасаре» и в «Каррусель» на рю Вавен, а еще фильмами с Марлен Дитрих. «Да! Поверьте, это правда!» Я посмотрел на добродушное лицо грустного клоуна, спрятанное под усами, и вежливо ответил: «Спасибо, спасибо, очень польщен». Но я и тогда спрашивал себя, и спрашиваю теперь: он надо мной не шутит? Книга представляла собой эдакий треп для шмоточников-на-всю-голову о хитростях лондонской моды от Мэри Куант, Видал Сассуна и Кристин Килер, об усталой прелести травести, и я совершенно не понимал, в чем связь между накладными ресницами, слегка увядшими и мертвенными оттенками макияжа бледных американских дев в «Биба» на Кенсингтон Хайстрит и герилья из сьерры с автоматами на плечах, в рваных форменных куртках. Этот пыльно-розовый оттенок был в самый раз для век красавицы Кристин, но не для потных бородачей. Рауль, кажется, не видел противоречия! Моя «Маленькая лиловая книга» — название по цвету обложки — хранилась у него вместе со всем снаряжением, включая патронташ и походную аптечку! Что касается веса, у лиловой книжки, такой «худенькой», как съязвил один критик, было преимущество, ведь каждый грамм на счету: она в четыре раза легче номера Vogue. Я вспомнил вестерн, в котором герой избегает смерти, потому что всюду носит под рубашкой, на уровне сердца, Библию, призрак и в нее вонзается пуля — пуля пособников Пиночета вполне могла прилететь в лицо Марлен, украшавшее часть обложки! Переводил ли он отрывки своим товарищам в перерывах между засадами?
Мы заговорили о другом, и, заканчивая великолепной фирменной щукой Барбе под белым соусом, я подумал: если эта нелепая история прав дива, значит, есть надежда, что распространение литературы и ее воздействие следуют абсолютно непредсказуемым законам и траекториям, куда более случайным, чем вся артиллерийская бал листика, вместе взятая».
«В картонной коробке, обтянутой черным молескином, с золотыми буквами на крышке «ОКОЛЬНЫЕ СТРАТЕГИИ» — сто десять черных карт, у каждой на обороте — указание, кроме трех пустых.
— Правил нет, — объяснил Бонелло. — Вытаскиваете любое количество карт… я, как и Брайан Ино, обычно тащу три плюс еще одну, но это произвольно. Затем ищете вдохновения в словах, учитесь их трактовать, находить связь между разными указаниями и следовать им. Чтобы решить дилемму, переверните одну карту, но учтите: указание надо выполнить, даже если кажется, что оно не пришей кобыле хвост. Тащить можно только два раза в день.
Вечером я вытащил четыре карты: первая оказалась пустой, на остальных было написано: LISTEN TO THE QUIET VOICE[1], DO NOTHING AS LONG AS YOU CAN[2] и GHOST ECHOES[3]. Ничего не делать, сколько получится? Неудачная установка, в моем случае это могло быть надолго. Слушать тихий голос — вспомнилась тема Sound of Silence[4] Саймона и Гарфанкела, но эхо призраков — что это могло значить? Я снова вытянул четыре карты, одна опять была пустой, остальные гласили: USE FILTERS, DON’T BE AFRAID OF CLICHÉS[5] и DO SOMETHING BORING[6]. Я решил, что настойчивая пустая карта — это вердикт или предчувствие: ничего не поделаешь! Свобода действий, карт-бланш — не то, что мне было нужно. Сделать что-нибудь скучное…?!»
[1] Слушай тихий голос (англ.).
[2] Ничего не делай, сколько сможешь (англ.).
[3] Эхо призраков (англ.).
[4] «Звук тишины» (англ.).
[5] Используй фильтры. Не бойся клише (англ.).
[6] Сделай что‑нибудь скучное (англ.).
«Я сказал ему, что пишу, но я смотрю на свой письменный стол и вижу стол анатомический: ножницы, степлеры, канцелярские ножи, роллер Pilot Tecpoint V5, тонкое приспособление для его заправки, похожее на шприц, и емкость для чернил, прозрачная, с миллиметровой шкалой. Цитаты, заимствования из других книг, непрекращающийся монтаж: в бесшумные ночные часы, когда большой парк внизу погружен во тьму, а бледным светом, точно это белая тень, озарен оштукатуренный фасад бывшего посольства, теперь опустевшего и напоминающего лечебницу, я уже готов вообразить себя микрохирургом, который — на бумаге — берет пробы, что-то трансплантирует, делает надрезы, инъекции, кроит, накладывает швы… и ничего, что материалом служат слова».
«…Наверняка Лаводан предупредил его, что театр я не люблю и не хожу на премьеры, когда он меня приглашает. Я выдал старую песню — дескать, взращен призраками кинематографа, и вся эта давящая толща, присутствие на сцене, крики… к тому же доски — по мне, так лучше асфальт… а еще: «Эй, Жо! Посмотри на людей у входа, перед спектаклем… возбужденный гомон, а после, когда они выходят… молчание… опустошение… растерянность… куда делась их энергия? Так вот, за ответом загляни в гримерки: актеры на подъеме, сколько эротики… веселья… они выкачали всю нашу кровь!» Лаводан точно рассказал это Ариелю. Тот смотрел на меня грустно, скептически, как мне показалось. Я все же чуть не продолжил… Каким вы видите Ричарда?.. Законченный мерзавец?.. Есть у него слабое место?.. Но храбрости не хватило. Это вам не какой-то там самовлюбленный актеришка французского театра, играл он мало и всегда с громадной силой, это был почти обряд, потом надолго останавливался, не давал повода для разговоров, исчезал на дне Барселоны… Продолжить я не смог».
«Несколько лет назад мой помощник, перед тем как уволиться, украл коллекцию тростей, халат из черного льна из «Хэрродс», ни разу не надетый, и два кардигана без рукавов, гранатовый и бирюзовый. Я больше не носил весь этот отживший щегольской гардероб из другого столетия. Но дело не в этом: я опасался и продолжаю опасаться, как бы этот нечистоплотный слуга не явился передо мной среди ночи в темном переулке в моем гранатовом кардигане, слегка попорченном молью, держа в руке трость с зеленым набалдашником, как ироничный и роковой двойник, вернувший к жизни тот анахроничный персонаж, с которым я давно уже порвал и которого строил из себя в шестидесятых-семидесятых годах, не имея на то денежных средств и без положенной доблести».
«В «Шерлоке-младшем» Бастер Китон, киномеханик, засыпает в кабинке и видит сон: он спускается в зал и, как Алиса прошла сквозь зеркало, оказывается по ту сторону экрана, входит в фильм, черно-белый, немой мир призраков, где есть плохие парни, опасные красотки и где стреляют… Вот и я в кабине лифта крутил аппарат, проецировал. Но сам-то что? Вошел ли я в книгу, или это ее персонаж мне явился? Полагаю, мы двигались навстречу друг другу, пока не оказались лицом к лицу, — я и призрак. В который раз я наклеивал на так называемую реальность лоскуты воспоминаний из вымыслов. Мания, честное слово! Но сегодня все, особенно днем, казалось мне таким ирреальным, больным, безумным… настоящий спектакль, «законспирированные» призраки… В общем, я был в каком-то промежуточном положении. Ага, понял, вот и душа — Тень Тропмана*! Нынешней ночью мне встречался один призрак за другим…»
* Персонаж романа Ж. Батая «Небесная синь», названный так же, как Жан-Батист Тропман, французский рабочий, обвиненный в жестоком убийстве семьи — беременной матери и пятерых детей — и казненный на гильотине 19 января 1870 года.
