Текст: Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала «Историк»
195 лет назад родился Николай Лесков, писатель, открывший образы, в которых находят метафору русской жизни. Но эти словеса мало что объясняют. Смешение боли и глумления, грусти и ехидства, стремление докопаться до подноготной каждого героя и каждого сюжета — это литературная система, которая не похожа на мир его великих современников. Прижизненная слава Лескова была в большей степени скандальной, нежели фундаментальной. Его истинное значение в русской литературе проявилось только посмертно, в ХХ веке, когда многие подражали лесковской сказовой манере.
Замечено, что в ряду столпов русской прозы золотого XIX века он — как еретик. Не вписывался ни в какую конъюнктуру, не примыкал ни к одному течению, не уживался ни с кем. Да и полноценным классиком его стали считать только через десятилетия после смерти, когда потомки вполне смогли оценить и стиль Лескова, и глубину его предвидений, и его умение взглянуть на своих героев со стороны, без гнева и пристрастия.
Агент Шкотта и Вилькенса
Фамилия Лесков — от деревушки Лески, в которой служили иереями дед и прадед писателя. Он родился на Орловской земле, удивительно богатой на литературные таланты, особенно в XIX веке. Отец — Семён Дмитриевич — был истинным бунтарем из поповичей: окончив семинарию, предпочел трудиться в Орловской уголовной палате, распутывая сложные следственные дела. Слыл успешным столоначальником, женился на московской дворянке, с которой нажил пятерых детей. Но когда его сыну Николаю исполнилось только восемь лет, Семён Лесков резко повздорил с начальством и, прихватив семейство, удалился в деревушку Панино, где занялся сельским хозяйством.
Юный Николай Лесков не «подавал надежд». Учёба в Орловской гимназии представлялась ему ежедневной пыткой, и за пять лет ему удалось окончить только два класса. Семён Лесков, воспользовавшись старыми связями, устроил Николая в уголовную палату, на самую скромную должность. Вскоре, во время холерной эпидемии, отец писателя скончался. Пришла беда — открывай ворота. Сгорел дом Лесковых со всем имуществом. Будущему писателю помог дядя, профессор медицины Сергей Алферьев, преподававший в Киеве. Там Лесков не только поступил на службу в Казенную палату, но и стал вольнослушателем в университете. Он увлекся литературой, языками, историей старообрядчества. А главное — путешествиями, в которых можно познавать Россию. И в этом ему помог другой дядя — английский муж сестры матери, Александр Шкотт, зачисливший юношу агентом в свою компанию «Шкотт и Вилькенс», которая продавала российским землевладельцам британскую сельскохозяйственную технику. Три года он провел в командировках «от Черного моря до Белого и от Брод до Красного Яру». «Это самые лучшие годы моей жизни, когда я много видел и жил легко», — вспоминал Лесков. А сколько сюжетов он встретил, сколько характеров! После таких вояжей он видел себя только писателем, а для начала — журналистом. И стал пробовать себя на этом поприще. Правда, на прощание английский дядя предсказал Лескову распад России — из-за безграмотности и жестокости народной жизни. Но писатель ему не поверил.
Гроза нигилистов
На первое серьезное выступление в печати он решился, когда стал свидетелем питейного бунта в Пензенской губернии. Тысячи крестьян требовали понижения цен на водку, громили питейные заведения. На подавление беспорядков бросили армию. Публикация Лескова называлась скромно: «Очерки винокуренной промышленности (Пензенская губерния)». Зато она увидела свет в «Отечественных записках», в почтенном литературном журнале, в его 4-й книге за 1861 год. Лесков рассуждал о том, как винокурение мешает развитию сельского хозяйства — и в разгар Крестьянской реформы эта статья прозвучала громко. Нужно было развивать успех. Сил и замыслов у Лескова хватало.
Исколесив полстраны вдоль и поперек и повидав склоки чиновников, демагогию либералов, охранителей, демагогов, воров и всполохи «русского бунта», Лесков крепко недолюбливал молодых бунтарей. И его литературная слава началась с громкого разрыва с либералами. В 1862 году в газете «Северная пчела» Лесков опубликовал статью о петербургских пожарах, открыто связав их с планами организации «Молодая Россия», с последователями Николая Чернышевского. Лесков тогда публиковался под псевдонимом «Стебницкий». И эта фамилия стала для «читающей России» синонимом самой мрачной реакции. Стебницкого откровенно ненавидели, проклинали, честили «доносчиком». Да и трудно было иначе воспринимать эти выступления. А он простодушно писал о том, о чем даже генералы-охранители побаивались говорить вслух, только шёпотом.
Столкновение с «либеральной жандармерией» в начале 1860-х могло погубить писателя. Он писал о «деспотизме либералов», о принципе «Если ты не с нами, так ты подлец», который, кстати, царит в противоположном лагере. Но Лескова в то время колотили именно либералы. Мало кто из экзальтированных прогрессистов заметил, что в той статье Лесков критиковал и власть, которая, по его мнению, слишком неповоротливо боролась с пожарами. Статья дошла до самого императора Александра II, который отреагировал на нее раздраженно: «Не следовало пропускать, тем более, что это ложь». Так Лесков успел поссориться и с властью, и с оппозицией. Но тогдашний издатель «Северной пчелы» Павел Усов стремился превратить издание в настоящую влиятельную газету, которая бы оперативно реагировала на события и вызывала споры. Он высоко ценил публицистику Лескова, не пытавшегося угодить ни левым, ни правым. Чтобы уберечь начинающего писателя от скандала после статьи о пожарах, Усов послал его в долгую командировку по западным городам Российской империи и по Европе — вплоть до Парижа. Там Лесков написал серию дорожных очерков. Материалы Стебницкого выходили в газете регулярно, но он уже подумывал о беллетристике, о настоящей литературе. Правда, на первых порах — с политическим уклоном.
Начать он решил с антинигилистического романа, в котором намеревался противопоставить идеалам «новых людей» старые добрые консервативные ценности. Само название книги определяло тупик, в который затаскивали русское общество отчаянные нигилисты со своими коммунами — «Некуда». Лесков вспоминал: «Роман этот писан весь наскоро и печатался прямо с клочков, нередко писанных карандашом, в типографии. Успех его был очень большой. Первое издание разошлось в три месяца». Но в «прогрессивных кругах» прошёл слух, что «господин Стебницкий написал роман по заказу III отделения». Роман называли клеветой на «молодое поколение». В «Некуда» действительно немало памфлетных страниц и карикатур на известных «властителей дум» прогрессивной молодежи вроде литератора Василия Слепцова. Между тем, один из главных героев романа — социалист Василий Райнер — показан не без симпатии. Он погибает в отряде польских повстанцев. Лесков вовсе не сочувствовал его идеям, но не лишал своего странствующего революционера благородных черт. Этого постарались не заметить.
Роман часто переиздавался, поддерживая материальное положение автора, но Лесков не считал его литературной удачей: он ещё не нашел своего голоса, своего строя прозы. Иное дело — две повести, вышедшие в том же 1864 году — «Леди Макбет Мценского уезда» и «Воительница». Критики почти не обратили на них внимания, но именно там Лесков нашел себя — беспощадного знатока русской провинциальной жизни и женской психологии, который умело сочетал несочетаемое. Трагедию и комизм, религиозность и скептицизм. Его идеалом стал народный сказовый стиль — и Лескову удалось ввести его в изящную словесность. В этом смысле в русской литературе у него был, пожалуй, единственный предшественник — Николай Гоголь. Увы, из-за бурных споров вокруг романа «Некуда» настоящее признание эти повести получили только в ХХ веке.
Двери большинства литературных журналов были закрыты перед «певцом мракобесия и реакции», которого к тому же считали агентом тайной полиции и отчаянно презирали. Его покровителем в литературном мире стал Михаил Катков — предприимчивый издатель и журналист, идеолог русского консерватизма, имевший заметное влияние при дворе. Катков видел, что Лесков способен написать, говоря современным языком, «политический бестселлер» в консервативном духе, способен полностью развенчать социалистов. Лесков вполне сочувствовал патриотическим статьям Каткова времен польского восстания 1863–1864 гг. и почтительно называл его «трибуном Страстного бульвара» (там, на Страстном, располагалась редакция катковских «Московских ведомостей»). Они сдружились. Но редактором Катков оказался неудобным: Лесков страдал от его напора, избавляясь от дорогих писательскому сердцу «странных» эпитетов и «выпрямляя» политические акценты.
Роман «На ножах» вышел в свет в литературном органе Каткова — журнале «Русский вестник». Его постоянно сравнивали с «Бесами» Достоевского, который не числил собрата крупным писателем и даже лесковское православие считал фальшивым. «Много вранья, много черт знает чего, точно на луне происходит», — так оценивал роман «На ножах» автор «Бесов», считавший, что Лесков недооценивает то зло, которое могут нанести России революционеры. У Лескова они, на первый взгляд — просто пустышки, сплошь продажные, лишенные искреннего фанатизма. Таких одолеть — как насекомое раздавить. Получилась злая карикатура, не более. Лесков и сам считал, что роман получился несколько прямолинейный. Но с годами стало яснее, что ему удалось докопаться до глубин, что это в меньшей степени карикатура, чем «Бесы». А то, что Лесков шел дальше, перечеркивая собственные искания — это в его стиле.
«И пошёл я искать праведных!»
Впредь он писал иначе. Избегал прямых политических памфлетов, сделал ставку на знание русского характера. Уж в этом Лесков считал себя докой. «Я вырос в народе, на гостомельском выгоне, с казанком в руке, я спал с ним на росистой траве ночного, под тёплым овчинным тулупом, да на замашной панинской толчее за кругами пыльных замашек», — писал он не без гордости. Почти все русские писатели — из столбовых дворян. Что они знали о «замашках» — о домотканых рубахах, которые Лескову в юности приходилось шить? Его лучшие сказы напоминают эти простые русские рубахи. Он стал писать о праведниках и мастерах «простого звания», о священниках, которым всё труднее обороняться от наступления нового мира, далёкого от библейских истин. Как никто из писателей того времени, он знал простонародную речь, её интонации — и воспроизводил её то хроникально, как в газетном очерке, то поэтично.
Иногда трудно понять — о святых пишет Лесков или о вертопрахах, восхищается своими героями или ёрничает. Недаром он произнёс саркастическое: «В России легче найти святого, чем честного человека». И всё-таки провозглашал: «И пошёл я искать праведных» — и находил их и среди инженеров-бессребреников, и в очарованном страннике, Божьем человеке, победившем искушения. Да, в его описаниях даже самых праведных героев всегда есть нота ехидства — но это высокое ехидство, настоящее искусство посмеиваться над добрыми людьми, несущими свой крест — и от лёгкого подтрунивания эти герои становятся живыми. Вот Савелий Туберозов — «мятежный протопоп» из романа «Соборяне». Он и силён, и слаб перед искушениями, но он приходит к мысли, ключевой для Лескова: жизнь «без идеала, без веры, без почтения к деяниям предков великих… сгубит Россию».
В 1881 году, после нескольких капитальных повествований, Лесков пополнил свой цикл о праведниках небольшой повестью, а по авторскому жанровому определению — «Сказом о тульском косом Левше и о стальной блохе». Среди русских оружейников давно существовала присказка о том, «как англичане из стали блоху делали, а наши туляки ее подковали, да им назад отослали». Лескову эту историю рассказал начальник Сестрорецкого оружейного завода Николай Болонин. Писатель сразу понял, что из этого «замеса» должна родиться его главная книга.
В русской литературе «Левша» — как чудесная шкатулка с секретом. Рассматривать ее, разгадывать, перелистывать — удовольствие неизменное. Уж четверть века к тому времени прошло после Крымской войны — а она всё ещё оставалась национальной трагедией, к которой Лесков прикоснулся с горькой иронией. Это настоящая легенда, в которой история показана как будто через несколько зеркальных отражений. Лесков восстанавливал фольклорную память — например, о том, что «государь Николай Павлович в своих русских людях был очень уверенный и никакому иностранцу уступать не любил». А Матвей Платов у него остаётся невредимым через много лет после смерти реального атамана — как фольклорный герой, не иначе.
Левша — великий мастер, не получивший заслуженного признания в родной стране — в предсмертной горячке повторял одно: «Скажите государю, что у англичан ружья кирпичом не чистят: пусть бы и у нас не чистили, а то, храни Бог войны, они стрелять не годятся». Наверное, никто не показал правдивее и трагичнее сокровенный патриотизм русского человека, неизбалованного почестями, но привычного к подвигам.
Критики, ждавшие более прямолинейных политических оценок, «Левшу» не поняли. Лескова одновременно обвиняли и в шовинизме, в желании горделиво показать, как «русский человек затыкает за пояс иностранца» — и в принижении национального характера, в ядовитом изображении нашенского пьянства и головотяпства. А сказ про тульского оружейника оказался глубокой и всегда актуальной метафорой русской судьбы — трагичной, но светлой. И, как ни горька его планида, победить такого Левшу невозможно.
Неуживчивый классик
Многие подмечали внешнее сходство Лескова с Иваном Грозным — по крайней мере, с его известным васнецовским портретом. Подобно первому русскому царю, он не знал покоя, метался, постоянно разрывал с бывшими соратниками. Так было до последних дней. Каждый писатель соткан из противоречий, это банальная истина. Но с Лесковым в этом смысле мало кто сравнится. Лев Толстой считал его «самым русским писателем», и даже их религиозные искания во многом пересекались: автор «Левши» тоже шёл к «своему» христианству, не слишком доверяя священству. Но Лесков — вот уж неуживчивая душа — успел рассориться и с Толстыми. Не сдержался. В рассказе «Зимний день» так посмеялся над толстовцами, что графиня Софья Андреевна отказала ему от дома.
Острые боли в сердце превратили старость писателя в хождение по мукам. Но он успел дописать «Заячий ремиз» — трагикомическую историю, в каждой строке которой сразу можно узнать истинного Лескова. Его последний герой — Оноприй Перегуд, провинциальный обыватель, так боится жизни, что прячется от нее за толстыми стенами желтого дома с решетками на окнах. Там он сосредоточенно вяжет шерстяные чулки для своих братьев-умалишенных и почти счастлив этим. Таково завещание Лескова — отстраниться от суеты, не растворяться в деловой жизни, которая всё больше напоминала бессмысленную и вороватую куплю-продажу. Отболев за своего Перегудова, писатель умер от приступа астмы 5 марта 1893 года.
Повторим, по-настоящему его прочитали только в ХХ веке, когда поэт Игорь Северянин воскликнул: «Достоевскому равный, он — прозёванный гений», а Максим Горький произнес слова, которые поначалу воспринимались как парадокс: «Как художник слова Н. С. Лесков вполне достоин встать рядом с такими творцами литературы русской, каковы Л. Толстой, Гоголь, Тургенев, Гончаров». Сегодня это банальная истина, а без лесковских праведников и ёрников невозможно представить себе ни нашей литературы, ни русского мира. Но дело даже не в таких оценках. Можно наугад открыть любой том Лескова — и там непременно найдется нечто неожиданное и бесценное. Кстати, многое до сих пор не переиздано в современной орфографии. Есть простор для издателей.
