Текст: Ольга Лапенкова
Что отличает настоящего писателя от графомана, то есть человека, для которого необходимость постоянно черкать на бумаге является чем-то нечто вроде душевной болезни? Точный диагноз вряд ли может поставить даже психиатр: для этого ему понадобится не только медицинское, но и филологическое образование. Ведь иначе сложно будет отличить не вполне здорового любителя от плодовитого, но одарённого (или даже гениального) автора. К тому же, кто из великих людей обходился без каких-либо маний, фобий и прочих неврозов?
В негласные списки графоманов в своё время угождал каждый второй нынешний классик. Но И.С. Тургеневу особенно «везло» на неблагодарных читателей. Мы уже писали о том, что его роман «Отцы и дети», который сейчас читают все без исключения десятиклассники, в 1860-х не понял и не принял практически никто. В 1869 году в очерке «По поводу "Отцов и детей"» Тургенев написал:
«Я брал морские ванны в Вентноре, маленьком городке на острове Уайте, — дело было в августе месяце 1860 года, — когда мне пришла в голову первая мысль «Отцов и детей», этой повести, по милости которой прекратилось — и, кажется, навсегда — благосклонное расположение ко мне русского молодого поколения. <…>
У меня по поводу "Отцов и детей" составилась довольно любопытная коллекция писем и прочих документов. <…> В то время, как одни обвиняют меня в оскорблении молодого поколения, в отсталости, в мракобесии, извещают меня, что с "хохотом презрения сжигают мои фотографические карточки", — другие, напротив, с негодованием упрекают меня в низкопоклонстве перед самым этим молодым поколением. "Вы ползаете у ног Базарова! — восклицает один корреспондент, — вы только притворяетесь, что осуждаете его; в сущности вы заискиваете перед ним и ждете, как милости, одной его небрежной улыбки!"»
Тургенев заканчивает очерк меланхоличным размышлением: только время рассудит, кто был прав в этом споре. По мнению Ивана Сергеевича, непризнанных гениев не существует и каждая по-настоящему талантливая книга рано или поздно обретёт заслуженную славу (но, добавим от себя, это может произойти и после смерти автора). Так и случилось с Тургеневым – по крайней мере в России. За рубежом, а именно во Франции, где писатель провёл последние годы жизни, он снискал намного большую популярность.
Плюс ко всему, на Тургенева обозлились не только критики. Против него восстал даже давний друг – причём тоже выдающийся писатель. И вывел его в одном из своих романов в крайне неприглядном виде. Имя этого писателя тоже знакомо каждому, кто хоть немного соприкасался с русской литературой: Фёдор Михайлович Достоевский.
Как поссорились…
Достоевский и Тургенев познакомились в 1845 году, когда они были молоды, порывисты и горели желанием не только оставить свои имена в истории литературы, но и сделать хотя бы небольшой вклад в решение многочисленных социальных проблем. А проблем этих за годы правления Николая I накопилось немало. Разрыв между богатыми и бедными в середине XIX века был прямо-таки феноменальным. Чтобы его сократить, требовались масштабные меры со стороны государства, однако император не считал ситуацию катастрофической. Некоторые придворные осторожно намекали на отмену крепостного права, но монарх даже не рассматривал такую возможность: отпустил крестьян на волю только его сын, Александр II, и произошло это в 1861-м. Но не только крестьянам – представителям других сословий (и даже дворянам, хотя намного реже) тоже приходилось всю жизнь барахтаться в болоте нищеты.
Неудивительно, что молодые писатели переживали за судьбу своего народа – и стремились если не решить их проблемы, то хотя бы придать гласность. Незадолго до знакомства с И.С. Тургеневым Достоевский дебютировал с произведением, название которого говорит само за себя: «Бедные люди». Главный герой повести, мелкий чиновник Макар Девушкин, живёт в Петербурге; несмотря на то что он честно трудился с семнадцати лет, на 48-м году жизни он даже не может снять отдельную комнату – и обитает в квартире, где толчётся ещё уйма других арендаторов, за кухонной перегородкой. Девушкин каким-то образом разместил там «кровать, стол, комод, стульев парочку», но ему не приходится и мечтать о том, чтобы привести сюда любимую Вареньку – сироту, которая тоже никак не может выкарабкаться из нищеты.
Безупречная с точки зрения стиля, психологически достоверная и, конечно, очень грустная повесть сразу привлекла к дебютанту внимание общественности. Поэтому В.Г. Белинский – один из самых знаменитых критиков 1840-х – пригласил 24-летнего Достоевского в свой литературный кружок. Там он и познакомился с Тургеневым, которого также волновала социальная несправедливость. Больше всего, впрочем, Иван Сергеевич сочувствовал не чиновникам, а крестьянам, – но это вовсе не мешало писателям найти общий язык.
Первые противоречия между Достоевским и Тургеневым дали о себе знать уже в кружке Белинского: новоиспечённые друзья не только проводили время в разговорах о политике и литературе, но порой ожесточённо спорили. Возлюбленная Н.А. Некрасова, А.Я. Панаева, вспоминала: «С появлением молодых литераторов в кружке беда была попасть им на зубок, а Достоевский, как нарочно, давал к этому повод своей раздражительностью и высокомерным тоном <...>. И пошли перемывать ему косточки <…>; особенно на это был мастер Тургенев — он нарочно втягивал в спор Достоевского и доводил его до высшей степени раздражения. Тот лез на стену и защищал с азартом иногда нелепые взгляды на вещи, которые сболтнул в горячности, а Тургенев их подхватывал и потешался...».
В 1846-м в приступе гнева Тургенев (взяв к себе в соавторы, кстати, Белинского) написал эпиграмму, которая начиналась словами:
- Витязь горестной фигуры,
- Достоевский, милый пыщ,
- На носу литературы
- Рдеешь ты, как новый прыщ.
Мелкие склоки, впрочем, не мешали друзьям вместе мечтать о радикальных переменах в Российской империи – и даже задумываться о революции. А в 1849 году Достоевского арестовали – как раз-таки за участие в подпольной организации. И хотя М.В. Петрашевский (так звали человека, у которого собирались оппозиционно настроенные молодые люди) вовсе не собирался становиться кем-то вроде предводителя декабристов, всех участников встреч отправили в ссылку в Сибирь.
Проведя четыре года на каторге и ещё пять – на обязательной военной службе, Фёдор Михайлович вернулся в Петербург только в 1859 году. За эти годы убеждения Ф.М. Достоевского кардинально поменялись: он стал глубоко верующим, воцерковлённым человеком, и радикальные идеи уже не вызывали у него никакого восторга. Тургенев к тому моменту, в общем-то, о революции тоже не мечтал; он даже рассорился с критиком Н.А. Добролюбовым, который был, наоборот, настроен сверхрадикально. Однако общая направленность воззрений у бывших друзей разошлась.
Какое-то время Достоевский и Тургенев, несмотря на разницу во взглядах, продолжали поддерживать отношения. В частности, Фёдор Михайлович был тем исчезающе редким видом читателей, кто благосклонно отнёсся к роману «Отцы и дети». В письме Тургенева Достоевскому, написанном в 1862 году, читаем:
«Вы до того полно и тонко схватили то, что я хотел выразить Базаровым, что я только руки расставлял от изумленья — и удовольствия. Точно Вы в душу мне вошли и почувствовали даже то, что я не счёл нужным вымолвить. — Дай бог <…> чтобы все увидали хотя часть того, что Вы увидели! Теперь я спокоен на счёт участи моей повести…»
Однако с каждым годом общение классиков приносило им всё меньше «изумления и удовольствия», и вскоре они рассорились раз и навсегда. Поводом стали, опять же, убеждения и политические взгляды. Тургенев полагал, что России необходимо ориентироваться на западные устои; Достоевский настаивал, что делать этого ни в коем случае нельзя.
В 1867 году друзья встретились в Германии, куда Достоевский приехал как турист, а Тургенев – как эмигрант. Там между ними произошла решающая ссора. Достоевский вспоминал об этом так: «Он говорил, что мы должны ползать перед немцами, что есть одна общая всем дорога и неминуемая, это цивилизация, и что все попытки русизма и самостоятельности — свинство и глупость». Последней каплей стало, по-видимому, то, что Иван Сергеевич стал атеистом, что казалось Фёдору Михайловичу кощунством.
С тех пор обидевшиеся классики не общались – зато с удовольствием «мстили» друг другу на страницах собственных посланий и произведений.
Так, И.С. Тургенев, будучи не только писателем, но и критиком, начисто разгромил и «Преступление и наказание», и «Подростка». Из-за чтения романа о Раскольникове Тургенев якобы испытал «продолжительную холерную колику», а «Подросток» получил вот такую любопытную характеристику: «Кислятина, и больничная вонь, и никому не нужное бормотанье, и психологическое ковырянье» (последняя цитата, кстати, – отрывок из письма М.Е. Салтыкову-Щедрину).
Достоевский, в свою очередь, вывел Тургенева в романе «Бесы» под именем Кармазинова.
Крикливый надоеда
Второстепенный персонаж Кармазинов введён в роман «Бесы», кажется, исключительно ради того, чтобы отомстить Тургеневу. Уже в третьей главе романа читаем:
«Про Кармазинова рассказывали, что он дорожит связями своими с сильными людьми и с обществом высшим чуть не больше души своей. Рассказывали, что он вас встретит, обласкает, прельстит, обворожит своим простодушием, особенно если вы ему почему-нибудь нужны и, уж разумеется, если вы предварительно были ему зарекомендованы. Но при первом князе, при первой графине, при первом человеке, которого он боится, он почтёт священнейшим долгом забыть вас с самым оскорбительным пренебрежением, как щепку, как муху, тут же, когда вы ещё не успели от него выйти…»
Спустя какое-то время оказывается, что Кармазинов заискивает не только перед князьями и графинями, но и перед теми, кто был настроен оппозиционно по отношению к власти:
«Великий писатель болезненно трепетал пред новейшею революционною молодежью и, воображая, по незнанию дела, что в руках её ключи русской будущности, унизительно к ним подлизывался, главное потому, что они не обращали на него никакого внимания».
Однако триумф Достоевского-мстителя – это, конечно, эпизод, когда Кармазинов, представ перед полным залом слушателей, зачитывает вслух отрывки из только что написанного произведения. Автор «Бесов» так распаляется, что смакует это провальное выступление несколько страниц подряд, и добавляет в каждую строчку столько желчи, что выбрать особенно выразительный отрывок становится проблематично. Поэтому приведём эпизод целиком, хотя и со значительными сокращениями:
«…у него был слишком крикливый голос, несколько даже женственный, и притом с настоящим благородным дворянским присюсюкиванием. Только лишь произнёс он несколько слов, вдруг кто-то громко позволил себе засмеяться <…>. Но вот господин Кармазинов, жеманясь и тонируя, объявляет, что он "сначала ни за что не соглашался читать" (очень надо было объявлять!). "Есть, дескать, такие строки, которые до того выпеваются из сердца, что и сказать нельзя, так что этакую святыню никак нельзя нести в публику" (ну так зачем же понёс?); "но так как его упросили, то он и понёс, и <…> он кладёт перо навеки и поклялся более ни за что не писать <…>».
Ну не лучше ли было бы прочитать маленькую повесть, крошечный рассказик в том роде, как он прежде писывал, — то есть хоть обточенно и жеманно, но иногда с остроумием? Этим было бы всё спасено. Нет-с, не тут-то было! <…> Положительно скажу, что даже столичная публика доведена была бы до столбняка, не только наша. Представьте себе почти два печатных листа [около 40 рукописных страниц. – Прим.О.Л.] самой жеманной и бесполезной болтовни; этот господин вдобавок читал ещё как-то свысока, пригорюнясь, точно из милости, так что выходило даже с обидой для нашей публики. Тема… Но кто ее мог разобрать, эту тему? Это был какой-то отчёт о каких-то впечатлениях, о каких-то воспоминаниях. Но чего? Но об чём? <…> Правда, много говорилось о любви, о любви гения к какой-то особе, но, признаюсь, это вышло несколько неловко. К небольшой толстенькой фигурке гениального писателя как-то не шло бы рассказывать, на мой взгляд, о своём первом поцелуе… И, что опять-таки обидно, эти поцелуи происходили как-то не так, как у всего человечества. Тут непременно кругом растёт дрок (непременно дрок или какая-нибудь такая трава, о которой надобно справляться в ботанике). При этом на небе непременно какой-то фиолетовый оттенок, которого, конечно, никто никогда не примечал из смертных <…>. Дерево, под которым уселась интересная пара, непременно какого-нибудь оранжевого цвета. <…>
Правда, он надменно усмехается и над Россией, и ничего нет приятнее ему, как объявить банкротство России во всех отношениях пред великими умами Европы, но что касается его самого, — нет-с, он уже над этими великими умами Европы возвысился <…>.
Давно уже началось шарканье, сморканье, кашель и всё то, что бывает, когда на литературном чтении литератор, кто бы он ни был, держит публику более двадцати минут. Но гениальный писатель ничего этого не замечал. Он продолжал сюсюкать и мямлить, знать не зная публики, так что все стали приходить в недоумение. Как вдруг в задних рядах послышался одинокий, но громкий голос:
— Господи, какой вздор!»
«Какой-то отчёт о каких-то впечатлениях» – так Достоевский охарактеризовал рассказ И.С. Тургенева «Призраки», написанный в 1864 году. Это произведение действительно получилось намного более абстрактным, чем всё, что Иван Сергеевич писал до этого. Однако мы вряд ли ошибёмся, если предположим, что если бы «Призраков» написал кто угодно, кроме Тургенева, то Достоевский не разразился бы такой гневной тирадой.
За всю оставшуюся жизнь Тургенев и Достоевский так и не помирились (хотя разок обнялись – после того как Фёдор Михайлович произнёс знаменитую речь в честь открытия памятника Пушкину).
Всё это, с одной стороны, печалит, а с другой, лишний раз доказывает: писатели-классики – не скучные бородачи с чёрно-белых школьных портретов, а живые люди, которые подкалывали друг друга, ссорились, мирились, снова ссорились, а ещё – чрезвычайно метко кидались друг в друга острыми словечками.
Источники
- Достоевский Ф. М. Бесы: роман: в 3 ч. / Достоевский Федор Михайлович. - Москва: Славянка, 1994. - 416 с.
- В. Асеева. Писатели ссорятся.