Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.

Восточный Клондайк и Малый Париж

Сборник со сложным названием «Повесть о чучеле, Тигровой Шапке и Малом Париже» открывает читателям российский Дальний Восток с неожиданной стороны

Текст: Никандр Поленовский
Обложка и фрагмент книги предоставлены издательством «Эксмо»

«В России тоже был свой Клондайк — с салунами, перестрелками и захватывающими приключениями», — уверяет издательская аннотация. Об этом «восточном Клондайке» владивостокский автор, создатель независимого издательства niding.publ.UnLTd Константин Дмитриенко и взялся нам поведать. 

И вышло у него полумистическое повествование о Дальнем Востоке и XX веке с присказкой из морозного 188… года.

Чтобы подготовить читателя к предстоящему поглощению небылиц (а может, и самой настоящей были), автор сразу крепко присолил страницы жаргоном, терминами старателей — «хищник» (он же «хитник»), «ямы», «шурфы» и т. д. — и экзотическими топонимами. Хотя, как выясняется, кое-где можно просто пойти «отсюда — туда».

А чтобы не показалось слишком пресно и читатель сразу не отвернулся от книги неизвестного ему доселе автора, он добавил несколько закладочек, от которых хочется не то улыбнуться, не то хмыкнуть — надо же, чего мы не знали! Тому же служит и пролог-присказка; на самом деле это просто первый из рассказов.

Текст распадается, хотя не слишком резко, на две части, плавно друг в друга перетекающие.

Сначала рассказ за рассказом нанижутся в маленькие повести-воспоминания о людях разных, хоть и не совсем уж незапамятных времен. Некоторые «случаи» могут показаться неоконченными или лишенными начала, но все вместе они складываются в единую стопку пожелтевших от времени записей о странной для европейца жизни за Уральским хребтом.

Будто слышишь эхо сказов Бажова — таких, что в детские книги он бы никогда не сложил. Иногда — полицейских или милицейских (в зависимости от описываемых времен) донесений. Или рассказы сибирских стариков из потаенных глухоманей — колдовские байки, воспоминания о разбойничьем золоте.

А то и встретишь почти неискаженную речь корабельного журнала.

Незаметно разрозненные, то мистические, то суховатые «исторические» рассказы перетекают в повестушки от первого лица, то есть от лица самого автора: начиная с простейших детских случаев и до почти современных происшествий. Заметно, как писатель живо видит то, с чем сам сталкивался в жизни.

Интересно будет прочитать книгу тому, кто интересуется древними сказами и новейшей историей — и пусть каждый сам решает, выдумана она или нет.

Вторая часть с рассказом автора о себе должна помочь (или, наоборот, помешать!) нам определиться, верить ли нам писателю: вот же он вроде весь раскрылся перед нами!

Константин Дмитриенко. Фото Анастасии Лёвушкиной с сайта kotbrodskogo.ru

Константин Дмитриенко. Повесть о чучеле, Тигровой Шапке и Малом Париже

М.: Эксмо, 2017.

Шахматы в тайге

Ну так о речке, которая Мáтовая.

Лет за пять до того, как Хабаров с казачками своими поставили остроги по Амуру, здесь уже стояла торговая изба одного китайского купчика. Как раз в устье, на терраске. Купчик тот торговал с тунгусами.

Чай, шелк, посуду, иголки, нитки, то-се да пятое-десятое менял на меха. Вроде не жадничал и хоть и обманывал, а все же в меру, по справедливости, — тунгусы на него не жаловались, а может, и жаловались, да только где ты еще поторгуешь? Китаец постоянно в своей избе не жил — по своим торговым делам мотался, а за всем хозяйством и добром у него следила жена-не-жена, что-то вроде наложницы.

Гулей звали. Ну, понятно, что не совсем Гулей, а похоже. У китайцев же что ни имя — срам и похабщина, вот и у нее, видно, имя такое. Красивая была и вроде на азиатку не похожа, ну это у них попадается

порой. И вот, как сказано уже, лет за пять до Хабарова на Амуре, китайца в избе не было, пришел туда человек. Русский-не-русский, но точно не желтый, а белый, почему его Лучей тунгусы и прозывали. То ли узнал, что здесь жилье есть, то ли сам по себе вышел, кто же теперь знает?! Важно, что вышел и остался. День живет, два, неделю. Китайцева баба-то сначала сторонится его, а все же, как ни сторонись — вот он, мужик. Короче, к тому времени, когда купчик-то появился, у Лучи с Гулей все было сговорено и налажено. Китаец, понятное дело, как узнал про все это — в крик. Она хоть и не жена, а все же вроде как его собственность, он ее то ли купил, то ли выменял, у них это и по сию пору в заводе, а тогда — вообще запросто. Так вот, китаец кричит, ногами топает, Лучу из избы гонит, а тот осклабился и спрашивает хозяина, чего это он так разоряется, словно ему на яйца наступили или перцу куда сунули. Ладно бы у себя в ханстве вопил, а то на русских землях порядки свои гнуть. А за сколько лет ясака китайцем не плачено, а? А подати на право торговать? А подушные? Китаец от такого нахальства аж дара речи лишился. А когда отошел немного, стал Луче доказывать, что это с него ни разу не требовали, дескать, земля здесь пустая, ничья земля. А Луча ему: «Это она была ничья, а теперь раз я здесь, то, значит, уже не твоя. И изба эта не твоя, и Гуля — тем более что

она и не против — тоже не твоя». Короче, спорили они так, спорили, поедят, вина там или чаю попьют, и опять спорят. Тунгусы приходили, мех принесли, обменяли на товары, а они все спорят. Так бы и спорили, да тут кто-то из тайги вышел и подсказал, как спор решить.

Луча-то, пока бродяжил, в ключах золота насобирал и все, что было, переплавил в браслеты. Вот со своей стороны и поставил на кон против всего добра китайцева. Китаец же, похоже, был азартный, да и как золото увидел, аж весь затрясся, потому что у них-то там все золото у императора, а они даже монету льют из меди и таскают потом тяжелые связки. На спор-то решились, а как решать, кому что достанется? Биться на кулаках? Так Луча на голову китайца выше и крепче в разы. Бегать наперегонки? Из пищали стрелять? Вот незадача. Да удачно оказалось, что оба в шахматы играть обучены. Решили, значит, решили. А чем играть? Это же не шашки, это же доска нужна, фигуры. Доску раскрасили, а фигуры Луча нарезал. Из оленьего рога — черные, а из мамонтовой кости — белые. Пешки вырезал в виде рыбок, ладьи — они и есть лодки, коней сделал как бы лисами, офицеров — росомахами, а короля с королевой драконами и львицами изобразил. А как все устроили, расставили на доске фигуры, но сразу играть не сели, потому что ночь на дворе, спать решили лечь. А пока спали, Гуля-то на фигуры нашептала, да водой и кровью побрызгала, так чтобы за какие бы китаец ни взялся,

а все равно бы проиграл. С утра сели играть. Луче жребий выпал белыми, а значит, ему нападать, а китайцу-купчику обороняться. И только передвинул рыбку Луча, как фигурки-то возьми да и оживи. Это все от того, что их Гуля кровью своей обрызгала, так что они уже сами на доске бьются, а китаец с Лучей чай попивают да приказы отдают. День закончился, шахматы все бьются, спать пошли, а пока спали, черный дракон влюбился в белую львицу, да так сильно, что и войско свое готов бросить, и сам умереть.

Утром поднялись, сели за шахматы. И тут китаец видит, что на доске совсем все не так, как на ночь оставляли. Что шахматы живут теперь сами по себе, и если он правильно понимает, то должен проиграть. Его дракон ночью вышел из-под защиты, и теперь вся надежда только на черную львицу, которая должна успеть убить белую соперницу и сама при этом погибнуть то ли от росомахи, то ли от лисы. Весь день длилась игра. Черный дракон, как его ни прикрывали, все стремился через все поле к белой львице, и всему, что ни делала его черная супруга ради спасения войска – всему мешал, телом своим прикрывал белую, а черную подставлял под удар. И к вечеру, когда на доске почти не осталось рыбок, все лисы погибли, да и росомахам с ладьями досталось, черная львица погибла, защищая своего дракона, а черный дракон сделал шаг навстречу белой львице, и белая львица убила его.

– Шах и мат тебе, – сказал китайцу Луча, – я выиграл.

Сказал и громко рассмеялся. А фигуры на доске замерли и стали, как и должны были быть, только кусочками рога оленьего да кусочками слоновой кости.

Вот с тех пор и поэтому речку называют Ма́товой, а вовсе не потому, что, пока до нее доберешься, изматеришься весь.

Что было дальше с Гулей, Лучей и его золотом, неизвестно. Старик Уруй, как-то подпив, говорил, что они ушли, а золото разбросали, – да как ему, Урую-то, особенно подпившему, верить? А китаец тот, говорят, ушел в Китай, там разбогател, стал правителем и завел себе большой гарем наложниц, вот только Гулю всегда помнил и все печалился оттого, что она его предала.

Отшельник с Хабомаи

Марьясин, начальник, старший товарищ и практически учитель моего отца, в последние годы Второй мировой войны был юнгой на Тихоокеанском флоте и принимал участие в высадке на Сахалин. Или на Курилы, я точно не помню. Впрочем, это не очень важно, потому что к истории, рассказанной им, он сам не имеет прямого отношения. Или имеет…

Разбирая вещи в своем гараже, Марьясин обнаружил свой черный флотский бушлат, который отдал мне, и я его потом носил еще года четыре, пока бушлат не стал мне совсем тесен и мал. А тогда он сидел на мне как влитой, и я, надевая его, даже подумывал стать моряком. Но не стал. Передавая мне бушлат, Марьясин пустился в воспоминания, среди которых был рассказ, запомнившийся мне даже не знаю чем. Может быть, тем, что казался чем-то похожим на историю о Робинзоне Крузо, а может быть, тем, что давал возможность самому додумывать огромное количество разных вариантов этой, я верю, правдивой байки.

Когда советские моряки высадились на Сахалин и Курилы, то услышали, что на одном из островов гряды Хабомаи до сорок второго или сорок третьего года жил старик-японец, выглядевший не совсем как японец. Во-первых, был он высокого роста и крепкого телосложения; во-вторых, кожа его была хоть и постоянно задубевшей и желтой, но все-таки не того особого оттенка, присущего настоящим японцам; и, в-третьих, старик этот носил окладистую бороду, совсем не похожую на бороды айнов, тем более что была она не черной, а темно-русой с рыжиной. Тем не менее рыбак, живший уединенно на острове, был японцем, и фамилия у него была то ли Касука, то ли Кусику, а может, и вообще Коочику, кто ж ее помнит. О старике рассказывали, что некогда он был офицером японской армии и участвовал в боях под Порт-Артуром или Мукденом, а может быть, и еще где в Маньчжурии. Вроде как там он научился русскому языку, причем язык давался ему легко и даже звук «Л» не вызывал никаких осложнений. «Вот еще одно отличие от японца», – сказал тогда Марьясин. Потом, в годы интервенции, этого Касуку во главе небольшого отряда отправили на русский Дальний Восток, где с ним что-то произошло, а в самом начале двадцатых годов он дезертировал и с помощью китайцев, у которых тоже имелись войска на Дальнем Востоке, перебрался на остров, где и поселился – не один, а с немой китаянкой, или маньчжуркой, или удэгейкой, о которой говорили, что ее тело наполовину покрыто замысловатой татуировкой, способной показать глядящему на нее не только прошлое, но и будущее. За это и еще за то, что китаянка была нема и никогда не старела, ее считали колдуньей, и одно время ходил слух, что она оборотень, похищающий из домов поселенцев маленьких детей, дескать, ими она питается (потом оказалось, что это вовсе не она ворует детишек). Женщину эту старик японец-не-японец называл именем Ли Ву, что значит «Подарок».

Рассказывали, что старик Касуку, высадившись на берег острова, на котором, кроме него, никто постоянно не жил, разве что заглядывали китобои и охотники на морского зверя, да еще рыбаки, начал строить часовню. По его словам, там можно было бы молиться всем богам и вместе с тем часовня была маяком на какой-то дороге. Построил старик ее или нет – неизвестно, но то, что на некоторых островах можно встретить сложенные друг на друга и непонятно как удерживающиеся камни – это точно. Еще про старика говорили, что он запросто ловит рыбу и птиц руками и поэтому всегда сыт, какой бы голодный год ни был. На острове парочка прожила лет двадцать; мужчина начал стареть, это замечали многие, кто его видел, зато Ли Ву по-прежнему оставалась молодой и по-прежнему была немой. Перед началом войны на острова приезжали военные, которые искали старика, чтобы то ли допросить по какому-то делу, то ли чтобы арестовать за старое дезертирство; вроде даже нашли остров, на котором он поселился, и даже, по слухам, недолго говорили со стариком Касуку. Но разговор закончился тем, что нечто в черной одежде, огромное и мертвое, вышло к людям в форме и напугало их чуть ли не до смерти, то есть ничем не закончился разговор, и военные уехали. А старик еще год-другой пожил на своем пустынном берегу, общаясь только с рыбаками, что заходили на остров, а потом поднялся с камня, на котором обычно сидел и смотрел на море, сел в лодку, оттолкнулся от берега и уплыл. Было это в 1942 году, и с тех пор его больше никто не видел и ничего о нем не слышал. Вот разве что женщина по имени Ли Ву вроде как одно время работала в публичном доме на Карафуто, как японцы называли Сахалин, а потом тоже куда-то исчезла: говорят, встала на тропу, ведущую отсюда туда, и ушла.

Вот и вся история. А самое главное в ней то, что, как думал старший товарищ моего отца, старик этот был потомком то ли русского каторжника, то ли казака, которые в середине XVII века прошли по Амуру, вышли к Охотскому морю и открыли Сахалин.

168-я (1)

Золото в этом районе нашли во второй половине XIX века. К тому времени легенда о Золотом человеке, чья голова – на Аляске, шея – в Беринговом проливе, а все остальные части тела – на территории Империи, стала уже расхожей байкой, и не хватало малого – вещественных доказательств. Бродяга, чьего имени история не сохранила, принес в Иркутск аргументы, против которых нечего было сказать. Крупный песок и самородки, по тем слухам, что дошли до наших времен, общим весом более пяти английских фунтов. А это, знаете ли, почти два с половиной килограмма. Не успели иркутские купцы снарядить разведывательную экспедицию, слух о местах, где в каждом ключе можно безо всякого труда набрать несметное богатство, уже разошелся по Империи. И тысячи вчерашних крепостных, собрав последнее, рванули в Забайкалье, надеясь вернуться скоробогатеями в свои Рязанщину, Полтавщину, Костромскую и Курскую губернии и прочая Белая, Малая и иная Россия. Увы и ах! Золото, конечно же, было, но…

На просторах от Лены до Тихого океана найти свой кусок породы с золотом представляется не самым простым занятием. Скажем так, до сих пор в этом регионе есть ряд районов, где добыча обходится дороже самого металла. И это несмотря на постоянно растущую цену золота на мировых фондовых биржах, несмотря на прогрессивные методы (куда там лоткам, проходнушкам, колумбинам, даже полигонным драгам с их промприборами). Представьте, что каждый грамм металла, поднятый на Н-ском плато, стоит полтора-два грамма золота. Впрочем, российские авантюристы второй половины XIX века о таком раскладе не знали и, взвалив на лошадь, быка или на себя кайло, лопату, кувалду (и обязательно лоток), оценивали возможный металл стоимостью собственных сил.

Если же вы сейчас думаете, что золото на просторах Империи было «ничьим», то, позвольте вам заметить, вы ничем не отличаетесь от тысяч авантюристов, покинувших обжитой аграрный Запад ради дикого и голодного Северо-Востока. С XVIII века все российское золото принадлежало русским царям точно так же, как производство водки. Хотите золота в земле? Купите участок и уж потом продавайте металл по установленным ценам. Приблизительно так и никак иначе. Для того чтобы никаких сомнений в верности данного порядка не возникало, существовали горная стража, полиция, казаки, войска. И при необходимости вся эта армия объясняла при помощи пороха и свинца, что «каждый динарий – кесарев. А остальное – от лукавого».

Но все же!

Пираты, браконьеры, мародеры, хищники были всегда и везде. И Россия не исключение. Именно они, услышав о золоте в Забайкалье, первыми потянулись туда, куда до того уходили разве только староверы. Золотоносный район, наиболее привлекательный для вольного народца хищников, находится там, где сегодня пересекаются Якутия, Амурская область и Хабаровский край. И в наши дни добраться сюда сложно, что же говорить о второй половине XIX века… Впрочем, удаленность от центров цивилизации была вольной братии только на руку и в глазах отщепенцев всех мастей, разорившихся крестьян, беглых каторжников и иных люмпен-пролетариев глухомань представлялась скорее плюсом, чем минусом. Подальше от царя, подальше от полиции, подальше от горной стражи, жить по-своему там, где «тайга – закон, медведь – прокурор, урядник – топор». Эта достаточно расхожая мудрость таежников Восточной Сибири и Дальнего Востока, вне всякого сомнения, до сих пор являет собой гимн анархизму, однако, будучи социальным существом, человек вынужден изобретать средства выживания, законы и правила, которые, пусть и не соответствуют законам Империи, но в большей или меньшей степени отвечают потребностям общежития. Вероятнее всего, стремление жить «сообща» и привело вольных приискателей, горных браконьеров и хищников к объединению в старательские республики, самые крупные из которых насчитывали в промывочный сезон до пяти тысяч мужчин.

К 1882 году каждый старатель, желавший самостоятельно попасть в «республиканский» район (носивший в то время название Дальняя Тайга), отлично знал, что должен делать. Прежде всего необходимо было попасть в один из городов, расположенных максимально близко к территории республик. Таких городов было как минимум три, по количеству основных троп. Тропа из Якутска – на восток и юг. На северо-запад – от устья Амура, с центром в Николаевске. И самая известная, и, пожалуй, самая короткая тропа начиналась в быстро разросшемся до города поселке Пристань. В каждом из этих городов была достаточно разветвленная торговая и агентская сеть, которая, порой вопреки, порой с негласного разрешения полиции и горной стражи предоставляла все необходимое любому желающему отправиться на прииски. А необходимы были: во-первых, оружие и боеприпасы; во-вторых, инструменты – кайло, лопата, заступ, пила и лоток; в-третьих, бык, корова, лошадь или даже двугорбый верблюд. Причем третий пункт списка необходимых покупок начинающего старателя можно смело поставить первым номером, поскольку без быка или коровы (именно этим животным отдавалось не просто предпочтение, а приоритет) быть принятым в «республику» не представлялось возможным. Каждый добравшийся до золоторудного региона приискатель был обязан иметь при себе пропитание на зиму и возможность добывать золото своим инструментом. Поэтому, нагрузив корову скарбом, иногда в одиночку, иногда караванами, золотоискатели отправлялись в путь длиной не менее пятисот километров, чтобы достичь золотоносных плато и ключей, до сих пор труднодостижимых и легендарных, чуть ли не мифических, как, например, ключ Миллионный.

Описывать трудности перехода по «диким» землям вряд ли нужно. Достаточно только отметить, что большинство вновь прибывших авантюристов было абсолютно не подготовлено к переходам через тайгу. Конечно, некоторую помощь готовы были оказать местные проводники. Но далеко не каждый имел средства для оплаты услуг таежников, за которыми, кстати, прочно укрепилась слава отъявленных головорезов. Поэтому с самого начала пути к золоту полагаться приходилось только на себя и еще на приблизительные и противоречивые рассказы, карты, планы, указатели и приметы, разбросанные на территории, не уступающей по размеру Швейцарии.

Одними из основных точек на этих картах были станции (ямы), где можно было не только относительно безопасно переночевать, но и получить определенные услуги. Например, указания, куда и как следовать дальше, каким образом переправиться через крупную реку, иногда предоставлялись услуги кузнеца, и почти повсеместно можно было обменять имущество на спиртное. Таких «станций» на трех основных тропах в общей сложности было около двухсот. Некоторые, такие как Перевоз, Прииск, Горно-Золотая, Снежник, Покровка, со временем разрослись в поселки. Другие долгое время оставались отдельно стоящими хуторами с двумя-тремя строениями. Эти станции, как правило, базировались на местах расположения «ясачных» изб, поставленных русскими конкистадорами в период первого проникновения в этот регион. А третьи вообще исчезли, и сегодня их находят случайно, как до сих пор по всему этому району порой обнаруживают застолбленные участки, оплывшие шурфы хищников, старавшихся поднять из грунта рассыпное гнездо, шалаши китайцев-спиртоносов, одинокие, полностью развалившиеся землянки и зимовья.

Ранее по теме:
Сибирские боги и начальники

Просмотры: 1138
23.11.2017

Другие материалы проекта ‹Читалка›:

  • Константин Дмитриенко

    упс, все замечательно, но фото, если мне не изменяет память, авторства Инны Корнеевой… было бы совсем неплохо указать… спасибо.

    • Михаил Визель

      Указали!

Подписка на новости в Все города Подписаться

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ