Текст: Ольга Лапенкова
Нынешние читатели, в большинстве своём, редко сомневаются, что произведения из школьной программы по праву называются классическими. Даже тот подросток, который только обрадовался бы, если его освободили от обязанности читать «Войну и мир» или «Тихий Дон», вряд ли станет спорить: оба этих произведения обладают высокой художественной ценностью.
Однако современники классиков вовсе не были уверены в гениальности их произведений. Например, классицисты, которые топили за традиционные формы и терпеть не могли всяческие эксперименты, считали, что в прошлое уйдёт — ни много ни мало — лирика Пушкина. Лермонтов, Гоголь, Некрасов, Фет (особенно Фет) — никто из этих авторов не избежал самых жестоких упрёков.
На прошлой неделе мы говорили о том, что среди всех не признанных современниками гениев XIX века особенно «везло» И.С. Тургеневу. И наиболее бурное негодование вызвал тот его роман, который сейчас знает всякий добропорядочный школьник (речь, конечно, об «Отцах и детях»). Кто-то, прочитав историю Базарова, считал, что автор преклоняется перед вольнодумной молодёжью, кто-то — что, наоборот, слишком уж жёстко её критикует. Верно авторскую задумку понял только Достоевский. Но и он — из-за политических и религиозных убеждений — через несколько лет прекратил с Тургеневым всякое общение.
А ещё читатели, осведомлённые о том, что творилось в литературном мире 1860-х, ставили Тургеневу в вину, что Базаров как-то подозрительно похож на Н.А. Добролюбова. А если так, предполагали они, то, может быть, работа над «Отцами и детьми» — не более чем затянувшаяся месть неугодному критику?
Пламенный революционер
Николай Александрович Добролюбов (1836–1861), выдающийся отечественный критик, за свою короткую жизнь привлёк к себе уйму внимания. Он писал порой спорные, но неподдельно глубокие и в хорошем смысле дотошные рецензии на книжные новинки. Старательный школьник, вероятно, читал его материалы «Что такое обломовщина?» (рецензию, разумеется, на роман И. А. Гончарова «Обломов») и «Луч света в тёмном царстве» (развёрнутый отзыв на драму А.Н. Островского «Гроза»), а может быть, даже писал по ним сочинения.
И всё бы ничего, вот только Добролюбов славился радикальными политическими взглядами. Он считал, что Российскую империю спасёт только революция. Впрочем, критик понимал, что середина XIX века для масштабного бунта — время не вполне подходящее. И действительно: первая и последняя попытка расквитаться с императорской властью, а именно восстание декабристов (1825), провалилось; с тех пор не появилось сколько-нибудь значительной политической силы, которая могла бы объединить людей, тем более — простых трудяг. Декабристы были дворянами, то есть выходцами из самого привилегированного сословия; именно они подняли восстание, которое, в общем-то, имело некоторые шансы на успех, — хотя историки высказывают ооочень разные мнения относительно того, насколько эти шансы были велики. Крестьянские же бунты вспыхивали стихийно и не представляли никакой угрозы для императора и его приближенных. Последний масштабный бунт — восстание Пугачёва — был подавлен аж в 1775 году.
Однако Н.А. Добролюбов не переставал мечтать о том, что народ возьмёт судьбу в свои руки. В статье «Забитые люди», посвящённой роману Ф.М. Достоевского «Униженные и оскорблённые», критик вопрошает:
«Так, стало быть, положение этих несчастных, забитых, униженных и оскорблённых людей совсем безвыходно? Только им и остается что молчать и терпеть, да, обратившись в грязную ветошку, хранить в самых дальних складках её свои безответные чувства?
Не знаю, может быть, есть выход; но едва ли литература может указать его; во всяком случае, вы были бы наивны, читатель, если бы ожидали от меня подробных разъяснений по этому предмету. Пробовал я когда-то начинать подобные объяснения, но никогда не доходили они как следует до своего назначения».
Само собой, дать «подробные разъяснения» Н.А. Добролюбов не мог, потому что за каждой публикацией зорко следил Цензурный комитет. Если бы критик решил поговорить о революции напрямую, это значило бы собственными руками подписать себе обвинительный приговор. И отправиться, например, в Сибирь. Ко времени публикации этой статьи Достоевский там уже побывал: он провёл на каторге четыре года. И это Фёдор Михайлович, который вообще-то вошёл в историю литературы как истовый христианин и убеждённый патриот!
Российский, а затем советский историк А.К. Дживилегов в статье «Добролюбов и идея революции» писал:
«…Добролюбов много думал о революции вообще и в частности о Великой французской революции. <…> Иначе, впрочем, и быть не могло. <…> Уроки французской революции, сумевшей взорвать старый порядок при условиях, которые могли казаться более или менее похожими на российские, должны были интересовать радикальную интеллигенцию 60-х годов не только с научной точки зрения, но и с практической, <…> именно так они Добролюбова и интересовали. Если бы он пожил, эти мысли могли превратиться в стройную систему».
Осознание того, что в Российской империи совершать переворот решительно некому, повергало Добролюбова в тоску. Сохранилось коротенькое стихотворение Николая Александровича, где лирический герой обращается, вероятнее всего, к революции:
- О, подожди ещё, желанная, святая,
- Помедли приходить в наш боязливый круг.
- Теперь на твой призыв ответит тишь немая,
- И лучшие друзья не приподымут рук…
- (1861)
Подобный образ мысли встречал у многих деятелей XIX века ожесточённое сопротивление — и даже у тех, кто в общем-то ратовал за перемены, считая, что России стоило бы многому поучиться у Запада (именно так и полагал И.С. Тургенев).
А ещё противоречия во взглядах наложились на то, что Добролюбов невольно «увёл» у Тургенева друга и коллегу — Н.А. Некрасова.
Буря в душе «Современника»
И.С. Тургенев никогда не принадлежал к числу людей, которым нечем заняться. (Было бы странно полагать, что он целыми днями только и делал, что ругался с чрезмерно строгими критиками.)
Одним из его многочисленных литературных занятий была помощь Н.А. Некрасову — главному редактору знаменитейшего журнала «Современник». Вместе они решали, какие рукописи стоило бы опубликовать, а какие, наоборот, отложить в долгий ящик. Однако в какой-то момент Некрасов стал внимательнее прислушиваться не к Тургеневу, а к новоиспечённому товарищу — Добролюбову. Н.Г. Чернышевский вспоминал об этом так:
«…при моем вступлении в "Современник" Тургенев имел большое влияние по вопросам о том, какие стихотворения, повести или романы заслуживают быть напечатанными. <…> А когда сблизился с Некрасовым Добролюбов, мнения Тургенева быстро перестали быть авторитетными для Некрасова. Потерять влияние на "Современник" не могло не быть неприятно Тургеневу. <…>
К важным причинам, принуждавшим Тургенева разорвать дружбу с Некрасовым, должно было присоединиться множество влияний сравнительно мелких, но в своей совокупности действовавших сильно в том же направлении. К ним принадлежат, например, желания других журнальных кружков приобрести себе сотрудничество Тургенева».
Итак, несогласие со взглядами Добролюбова (чрезмерно, повторимся, радикальными даже по меркам Тургенева) наложилось на личный конфликт: Добролюбов, сам того не желая, лишил Ивана Сергеевича того влияния, которым тот раньше был наделён в «Современнике». И хотя Тургенева ждали в «других журнальных кружках», махнуть рукой на произошедшее автор «Отцов и детей» не мог. Во-первых, журнал «Современник» был ему дорог, а во-вторых, издание это было одним из самых влиятельных. Проводя аналогии с современным миром, можно сказать, что этот журнал был чем-то вроде Первого канала.
Сохранились сведения, будто бы в 1860-м Тургенев задал Некрасову прямой вопрос, кого тот оставил бы в редакции журнала: его или Добролюбова. Некрасов предпочёл нового друга старому. А Тургенев отправился писать роман, который обессмертил его имя.
Вышли «Отцы и дети», кстати, уже после смерти Н.А. Добролюбова: порывистый критик умер, когда ему было всего 25 лет. Причиной смерти стал туберкулёз, который в XIX веке лечить не умели. Узнав о случившемся, Тургенев не стал отказываться от идеи публикации. Ведь, как гласит давняя мудрость, о мёртвых нужно говорить либо хорошо, либо — ничего, кроме правды.
Обречённый нигилизм
Работая над образом Базарова, Тургенев вложил в уста персонажа фразы, которые вполне мог бы произнести и Добролюбов. Вспомним, например, как смачно ругается Базаров с Кирсановыми-старшими.
«— Однако позвольте, — заговорил Николай Петрович. — Вы всё отрицаете, или, выражаясь точнее, вы всё разрушаете… Да ведь надобно же и строить.
— Это уже не наше дело… Сперва нужно место расчистить. <…>
— Нет, нет! — воскликнул с внезапным порывом Павел Петрович, — я не хочу верить, что вы, господа, точно знаете русский народ, что вы представители его потребностей, его стремлений! Нет, русский народ не такой, каким вы его воображаете. Он свято чтит предания, он — патриархальный, он не может жить без веры…
— Я не стану против этого спорить, — перебил Базаров, — я даже готов согласиться, что в этом вы правы. <…> И всё-таки это ничего не доказывает. <…>
— Как ничего не доказывает? — пробормотал изумлённый Павел Петрович. — Стало быть, вы идёте против своего народа?
— А хоть бы и так? — воскликнул Базаров. — Народ полагает, что, когда гром гремит, это Илья-пророк в колеснице по небу разъезжает. Что ж? Мне соглашаться с ним? Да притом — он русский, а разве я сам не русский. <…> Спросите любого из ваших же мужиков, в ком из нас — в вас или во мне — он скорее признает соотечественника. Вы и говорить-то с ним не умеете.
— А вы говорите с ним и презираете его в то же время.
— Что ж, коли он заслуживает презрения!»
Другое дело, что Добролюбов, конечно, не был таким законченным скептиком, как Базаров. Главный герой «Отцов и детей» не признаёт значимости искусства, заявляет, что «Рафаэль гроша медного не стоит». С таким посылом Николай Александрович не согласился бы.
А ещё Базаров отрицает любовь и считает её не больше чем следствием естественного влечения мужчины и женщины. Добролюбов, наоборот, надеялся встретить ту, которая бы по-настоящему его понимала и принимала. Мечтая о гармоничных, равных отношениях, он рассуждал: «Нельзя любить женщину, над которой сознаёшь своё превосходство во всех отношениях. Любовь потому-то и возвышает человека, что предмет любви непременно возвышается в глазах его над ним самим и надо всем остальным миром…» Однако с девушками ему не везло, и в послании к одному из приятелей критик признавался: «...сознание полной бесплодности и вечной неосуществимости моего желания гнетёт, мучит меня, наполняет тоской, злостью, завистью, всем, что есть безотрадного и тягостного в человеческой натуре». Базаров и после встречи с Одинцовой ни в чём таком не признался бы — даже самому себе.
Думается, что Добролюбов всё-таки нашёл бы своё счастье, если прожил подольше. И, может быть, ещё не раз пересмотрел свои политические взгляды. А может, остался бы при своём. Если так, то нельзя исключить, что он попал бы в опалу, был арестован или вынужден навсегда покинуть Россию. В общем, жизнь его была бы тяжёлой — и какой угодно ещё, но точно не скучной.
Вместо заключения
Базаров чем-то определённо напоминает Добролюбова, а чем-то, наоборот, кардинально от него отличается. Уже поэтому попытка заявить, что «Отцы и дети» написаны затем только, чтобы отомстить критику, обречена на провал. Да и вообще, вряд ли Тургенев стал бы использовать свой талант для таких прикладных — и довольно низких — целей. Но, с другой стороны, если бы не история в редакции «Современника», образ Базарова мог действительно получиться… не лучше и не хуже — просто другим.
Источники
- Тургенев, Иван Сергеевич. Рудин; Дворянское гнездо; Накануне; Отцы и дети / И. С. Тургенев. — Пермь : Перм. кн. изд-во, 1972.
- Н.А. Добролюбов. Избранные письма.
- Н.А. Добролюбов. «Забитые люди».
- А.К. Дживилегов. «Добролюбов и идея революции».