САЙТ ГОДЛИТЕРАТУРЫ.РФ ФУНКЦИОНИРУЕТ ПРИ ФИНАНСОВОЙ ПОДДЕРЖКЕ ФЕДЕРАЛЬНОГО АГЕНТСТВА ПО ПЕЧАТИ И МАССОВЫМ КОММУНИКАЦИЯМ.

«Чайка» осталась не взвешенной

«Что?! Минкин опять пишет о Чехове? ..»

О книге Александра Минкина «Чайка На воде. Роман о комедии» / РГ-пресс
О книге Александра Минкина «Чайка На воде. Роман о комедии» / РГ-пресс

Текст: Андрей Цунский

  • АУДИОВЕРСИЯ
  • Плейлист на youtube

  • Однажды синьор Помидор подарил Земляничке бумажку от конфеты.
  • — Вот держи, — сказал он великодушно, — можешь облизать эту бумажку. Она сладкая, год назад в неё была завёрнута карамелька с ромом.
  • Извините, я просто хотел объяснить разницу между спектаклем и рецензией. За мной, читатель! Тебя ждут чудеса и открытия!
  • Александр Минкин, «Чайка на воде».

«Что?! Минкин опять пишет о Чехове? В прошлый раз он вишневый сад измерил, и в евро оценил, а теперь что? Чайку взвесил и калории подсчитал? В каком номере? Что?! Не в газете? Книга? Литературоведом заделался. Андрониковым. Скоро в лицах изображать начнет».

Эти слова – реакция некоего средней интеллигентности знакомого, который не чужд филологии.

Спешу вас проинформировать: «Чайку» Минкин не взвешивал, хотя выяснил о ней, аккумулировал и сделал доступными читателю многие факты. Литературоведа из себя не строит, ведет себя в книге весьма прилично. Политиков, боже упаси, не упоминает. И, несмотря на игривую цитату, вынесенную здесь в эпиграф – ведет с читателем очень увлекательный и серьезный разговор. В лицах никого пока не изобразил. Хотя может и жаль - стихи он читает прекрасно, и это мнение Сергея Юрского – а уж он в этом толк знал. И человек был строгий.

Ну а если кого-то шокирует, что журналист пишет о литературе – так не читайте. И читавшим будет очень приятно узнать больше вас – не о «Чайке», так о себе.

Сегодня авторы и не рассчитывают на просвещённого читателя, и не умеют так писать. Тот способ требует, чтобы и автор мог сделать, и читатели могли понять. А предлагать орехи беззубым... Домашний экран губителен ещё и тем, что всё показывает; у ребёнка не вырастает воображение. Отмирает, как ноги-ниточки у тех, кто не ходит. Когда-то надо было всё вообразить: и Кощея, и Бабу- Ягу, летящую на помеле; и сами росли крылья фантазии. А теперь (под крылом у ТВ) растут бройлеры. Никогда не взлетят. Есть опасение: бройлеры никогда не вырастят летающих. Они недолюбливают (а часто ненавидят) настоящую литературу. Во-первых, надо думать; во-вторых, это — зеркало, в котором каждый видит свою физиономию (без косметики, без прикрас), а это не самое приятное зрелище. Писатель хочет нравиться, но быть зеркалом — значит, раздражать. В то же время быть зеркалом — долг.

Как, кажется, недавно отмечали полтора века Чехова! Сто пятьдесят лет – не так много для истории. Прожил человек, допустим, полноценную жизнь и умер. А после его смерти прошла еще чья-то полноценная жизнь. Две по семьдесят пять лет.

Сто шестьдесят со дня рождения – это уже гораздо больше. За человеческую жизнь меняется четыре поколения, пока один человек проживает детство, молодость, расцвет и старение.

Если писатель интересен всем четырем возрастным категориям на протяжение следующей за его смертью жизни – он уж точно велик.

Чехов умер очень рано для себя, и вовремя для нас. Так он остался в библиотеках. Проживи он хоть до шестидесяти – черта с два мы бы с вами его в детстве читали. Когда Александр Минкин написал в 2005 году свою статью о «Вишнёвом саде», нас разделяли с Чеховым век и один год. И такой век, что страшнее и не бывало. И у нас теперь много таких, кто не прочь этот век продолжить: начиная с запретов на мысли и книги. И Чехова они считают «интеллигентской гнидой», о чем, однако, и вещают, оседлав стульчик.

Но не будем уходить в сторону.

Перед нами книга Александра Минкина «Чайка на воде». Нет смысла объяснять «почему на воде?» О том, чтобы его поняли, автор и сам прекрасно позаботился. И это лучше прочитать непосредственно у него.

Очень многие люди, прочитав статьи в МК, посмотрев его выступления живьем, в Ютубе или по телевизору, настолько поразились, что немедленно назвали его литературоведом - Михаил Иосифович Веллер, например.

Не вгоняйте Александра Викторовича в краску. Литературоведение – наука. И театроведение – наука. Минкин – не академический теоретик. Порой телеведущие смущали его самого, осыпая комплиментами: «Он увидел в Пушкине и Чехове то, чего не увидел сам Лотман!» Да ладно.

  • АРКАДИНА. Мой сын! Ты очи обратил мне внутрь души, и я увидела её в таких кровавых, в таких смертельных язвах — нет спасенья!
  • ТРЕПЛЕВ. И для чего ж ты поддалась пороку, любви искала в бездне преступленья? Господа, начало! Прошу внимания! Я начинаю.

«Десяткам людей я показывал листок с этим отрывком из «Чайки» и спрашивал: почему Треплев говорит с матерью так грубо - «поддалась пороку», «бездна преступленья» и т. д.? И почему на публично прозвучавшие оскорбления - никакой реакции? Ни мать его не одёрнула, ни дядя: мол, опомнись. Ответы были самые разные:

- Треплев говорит так грубо, потому что плохо воспитан.

- Они его не одёргивают, потому что они хорошо воспитаны.

- Треплев — писатель, поэтому он позволяет себе так хамить.

- Пожилая дама была абсолютно уверена, что у литераторов особые права.

- Треплев сердится на маму, потому что она пришла с бойфрендом, - сказала молодая барышня. Конечно, Костя ненавидит Тригорина. Но публично оскорблять мать...

- Понимаете, - сказала барышня - они из театральной семьи…

За Лотмана не беспокойтесь, Лотман все видел. Он – именно что ученый, и его слова обращены к аудитории подготовленной, в которой любой без подсказки отличает перевод «Гамлета» Загуляева от переводов Полевого и Кронеберга. И вся нехитрая история гибели Кости Треплева, сына мещанина Гаврилы из Киева, тоже была вполне понятна ему. Если искать смыслов литературоведческих, семиотических, культурно-теоретических – это к великому Юрию Михайловичу Лотману.

Но читателя и зрителя современного необходимо тормошить, и – разбудив – беспокоить. И не только, чтобы он понял «Чайку». Так что книга «Чайка на воде» - не учебник и не теоретический справочник. Кстати – воды там ровно столько, чтобы «Чайка» могла уместиться – и не более.

  • АРКАДИНА. Это доктор снял шляпу перед дьяволом, отцом вечной материи.
  • ТРЕПЛЕВ (вспылив, громко). Пьеса кончена! Довольно! Занавес!
  • АРКАДИНА. Что же ты сердишься?
  • ТРЕПЛЕВ. Довольно! Занавес! Подавай занавес! (Топнув ногой.) Занавес!!!

Стерва! А если б ей во время спектакля публика стала задавать вопросы, а? Фразочки Аркадиной не случайны. Она — актриса; знает, как больно ранит посторонний разговор в зале, даже шорох фольги доводит до бешенства, даже кашель. Если бы у неё был мобильник, он звенел бы непрерывно. «Алё? Ах, это ты!.. Нет, сейчас не могу говорить, смотрю Костину пьесу... Нет-нет, сейчас совсем не могу говорить... А ты где?.. А с кем?.. Ну мы скоро».

В России за век после Чехова совершенно забыли прежнюю реальность. Когда-то русские, люди стали – и очень быстро – советскими. А это не просто прилагательное, это тяжелая травма, что многими до сих пор не осознано. Миллионы людей не просто «потеряли» размеры вишневого сада и утратили представление о покупательной способности рубля на рубеже XIX и XX столетий, о чем Александр Викторович писал еще в нашумевших статьях в МК.

Александр Викторович не стесняется признаться читателю в том, что, как и все мы, он с трудом пробирался к смыслу чеховских пьес.

И не сетует на леность масс и огульное невежество молодежи. Он откровенно рассказывает, как после многих лет работы, которая из обычного журналиста привела его в театральные критики, однажды «… споткнулся, стал разбираться и вдруг понял, что обнаружил нечто невероятное, важное, прекрасное, и при этом такое, чего за сто с лишним лет никто не замечал — ни тысячи режиссёров, ни тьма чеховедов». Дальше у него идет слово «Случайность!» с восклицательным знаком. Ну, какая уж тут случайность, если много лет умный человек смотрел, читал, сопоставлял. Другое дело, что запланированных озарений не бывает.

Совершенно не стоит читать книгу Александра Минкина тем, кто ищет готового вывода или инструкции, как написать сочинение.

Он раскладывает перед своим читателем письма, реплики, ремарки. И начинает подвергать сомнению устоявшиеся трактовки. Затем с хитрецой ловкого и остроумного (в данном контексте совершенно положительного!) наперсточника подложит читателю вместо пьесы Треплева поэму Верховенского – и потом признается, подробно информируя, кто такой Верховенский и кто его придумал. А вдруг раз! – и перед вами цитата из критики 1896 года: «Пьеса «Чайка», прежде всего, производит впечатление какой-то творческой беспомощности, литературного бессилия лягушонка раздуться в вола». Так выходит, не только в нашей вчерашней советскости и смене культурно-исторического контекста дело, раз и при жизни Чехова толком понять не могли! И не только «злобные и малокультурные газетные рецензенты (которые за 125 минувших лет стали ещё более злобными и окончательно некультурными) — что с них взять» - брат Владимира Немировича-Данченко, Василий - тоже не понял: «Это не пьеса. Сценического - ничего. По-моему, для сцены Чехов мёртв. Надо быть в себя влюблённым, чтобы поставить такую вещь. Я скажу больше, Чехов не драматург. Чем он скорее забудет сцену, тем для него лучше».

Человек неискушенный, просто узнав из книги об упомянутых там людях, и выучив цитаты – сможет сойти за образованного в поверхностном разговоре.

Но эта книга – приглашение к дальнейшему чтению, к дальнейшему беспокойству, точнее - к неуспокоенности. Это еще одна попытка опытного и в то же время искреннего зрителя разобраться в загадке великой пьесы.

Автор не выступает здесь в роли критика. Он совершенно не суетен, он нетороплив. Кто из критиков станет так долго и бисерно перебирать детали и детальки, цифры и циферки, реплики и строчки? Год за годом копаться в валентностях и реакциях характеров? Минкин не просто занимается этим, он возвращается к некогда начатым темам еще и еще раз – и каждый раз читатель не может остановиться, перелистывая страницы хотя бы для того, чтобы дать автору отпор! «Ну, нельзя же так, в самом деле!»

Тригорин делает ещё кое-что недопустимое с точки зрения порядочного человека. Он кадрит девушку на глазах своей дамы и всех её родных...

- Погодите! Если Тригорин - это Чехов, то как же вы называете его «подлецом»?!

- Кого?

- Чехова! Интеллигентнейшего Антона Павловича, который...

- Да-да, он уже полтораста лет «который». Но я не Чехова, а Тригорина назвал подлецом. А нарисовал его таким именно Антон Павлович.

- Но...

- Нет, теперь вы погодите. Согласны, что подлые поступки вызывают у людей отвращение? Согласны, что он поступил с Ниной подло, когда совратил? И ещё подлее, когда бросил с ребёнком. И ещё подлее, когда своего ребёнка оставил незаконнорожденным (ведь не знал же заранее, что дитя скоро умрёт). И вам кажется, что интеллигентнейший Чехов всё это оправдывает? Нет. А если он не прощает это другим, то в сто раз сильнее не прощает себе (это и есть свойство интеллигента — себя корить беспощаднее, чем других). И «наше всё» писало именно об этом «и с отвращением читая жизнь мою...»

Ученый вооружен в своей работе теорией, которую он и призван развивать. Обычный критик часто служит диспетчером в около-искусственных (и совершенно при этом искусственных) конфликтах, поясняя клаке - где свои, а где чужие. Потом становится именным воплощением какого-нибудь из сражающихся отрядов. В этой книге Александр Викторович – не притворяется ученым и не остается критиком. Под её обложкой он - шерпа, проводник – но не гид, а настоящий и рисковый путешественник в поисках сопереживателей. Он апеллирует не к теории. Он пишет не о сегодняшнем числе – а, стоя над чайкой, рассуждает о Чехове - и о сегодняшнем дне.

...В самом начале 1950-х, ещё при Сталине, Театр им. Пушкина (Александринку) обследовали на предмет ремонта. Многие здания Ленинграда пострадали в блокаду из-за отключения отопления и канализации... От стен отодвигали стеллажи с пыльными отсыревшими папками архива, отдирали обои. В руки попала амбарная книга — режиссёрский журнал Карпова, первого постановщика с треском провалившейся «Чайки» (1896), где Нину играла красавица Комиссаржевская. В журнале — рукописные листы. Тогда их не сочли большой ценностью: подумаешь, черновики... На двух таких листках монолог Тригорина, где в конце опять про сумасшествие, увы; но — без Поприщина. Текст, пожалуй, суше, чем окончательный, но в какой-то степени гуще, более медицинский…

…Но тут меня застигло утро, и я прекращаю дозволенные речи, а вы, читатель - скорее берите новую книгу Александра Минкина:

«Чайка на воде: роман о комедии». — Москва : РГ-Пресс, 2021. Эти 432 страницы не оставят вас равнодушными. Помимо очень интересных, почти детективных порой путей мысли автора к его неожиданным выводам, масса справок, цитат, фотографий. Если у вас есть полное собрание сочинений и писем Чехова – рядом вполне уместно поставить эту книгу. А окончательно взвесить «Чайку» - не удастся никогда и никому. Да и надо ли?

  • АРКАДИНА. Ты и жалкого водевиля написать не в состоянии. Киевский мещанин! Приживал!
  • ТРЕПЛЕВ. Скряга!
  • АРКАДИНА. Оборвыш! (Треплев тихо плачет.) Ничтожество!..

Разве это был диспут о литературе и искусстве? Увы, «киевский мещанин», «приживал», «скряга», «ничтожество» — это настоящая ненависть, взаимные оскорбления. Взрослый мужик плачет — это отчаяние. Картину рисует доктор Чехов: мать попрекает сына низким происхождением (вот уж в чём он точно не виноват, не он ей выбрал мужа-мещанина).

Присоединяйтесь. Вам будет неудобно, вы разозлитесь кое-где, вы ни за что не согласитесь с автором. Но скучно вам – не будет.